Пуля вошла в пульт управления у того, кого я держал на прицеле. Точно в пластиковую панель, где мигали зелёные лампочки и торчали кнопки с иероглифами и цифрами. Это была комната охраны, контрольный узел всего нашего тюремного блока. Отсюда они смотрели за камерами, дежуря у чёрнобелых мониторов. Пластик хрустнул, посыпались искры, но охранник — тощий мужик лет пятидесяти, с запавшими щеками и сединой на висках — даже не вздрогнул. Он не сбежал оставшись на посту даже видя что мы уже освободились и стояли сейчас, всем блоком, у решётки на магнитном замке.

Он медленно перевёл взгляд с дымящегося пульта на меня. И печально покачал головой.

— Ты можешь убить меня, — произнёс он на ломаном английском, растягивая слова, словно жевал их, — но тебя на улицу я не выпущу.

В его глазах не было страха. Только усталость и обречённая решимость. Он действительно верил в то, что делает. Первый идейный враг на моём пути. Не продажный охранник, не испуганный офицер — а человек, для которого тюрьма была границей между тёмным и светлыми мирами. Он смотрел на нас как на демонов с жадностью желающих покинуть ад.

— Жаль, — сказал я и нажал на спуск.

Прогремел выстрел и пуля ударила ему в левое плечо. Точно в дельтовидную мышцу — не смертельно, но больно. Охранника отбросило назад, он врезался спиной в стену и сполз по ней, оставляя на бетоне ярко-красный потёк.

— А-а-а! — захрипел он, зажимая дыру правой ладонью. Пальцы сразу стали алыми, а из-под них потекло — медленно окрашивая камуфляжную рубашку в багровый цвет революции. Он скрючился, заваливаясь на бок, но не потерял сознания. Только смотрел на меня снизу вверх — затравленно, но всё так же твёрдо.

— Открывай эту сраную дверь! — рявкнул я, приставляя ствол к решётке, целясь прямо ему в голову.

Он судорожно замотал головой. Сжал губы в тонкую нитку, и сквозь боль, сквозь слёзы, выступившие на глазах, выдавил:

— Нет…

Сзади зашумела толпа. Заключённые, которых я выпустил из камер, топтались в коридоре, переговаривались на кхмерском, кто-то крестился — непонятно, когда успели обратить в православие в этой буддистской стране. А кто-то просто смотрел на меня с надеждой и страхом одновременно.

А за дверью, на улице, уже шёл бой.

Где-то недалеко бахнуло — глухо, с металлическим отзвуком, словно били кувалдой по железному листу. Потом рассыпалась автоматная очередь — длинная, нервная, с повтором. Ещё одна. И ещё. А потом громыхнуло так, что пол под ногами дрогнул, а с потолка посыпалась мелкая бетонная крошка.

Кто-то из заключённых закричал, кто-то присел на корточки, закрывая голову руками. Другие, наоборот, подались вперёд, к решётке, прижимая меня к ней.

— Мазафака шит, факен ю революшенериэс!..если вас может остановить одна сраная решётка! — С этими словами из-за моей спины вышел Принц и огромными чёрными руками взялся за прутья и начал качающие движения, и сверху снова упала часть штукатурки. Этот долбаный «Самсон» пытался её выломать наружу, и у него получалось, и тогда я взялся за решётку левой рукой, тут же почувствовав, где она может дать слабину.

Ещё несколько рук взялись за неё.

— На мой счёт, и… Уан! Уан! Уан, уан… — произнёс я.

Мы качали её синхронно всей толпой, и в какой-то момент ощутили, что можем её вытолкать наружу, и, навалившись, выломали её из некачественного бетонного косяка.

Решётка рухнула наружу, открывая нам вход в контрольный узел над нашим блоком и выход на улицу.

— Генерал Ме, да? — спросил Принц у меня. — Я, блядь, надеюсь, что ты знаешь, что ты делаешь⁈ (айм факен хоуп, вотс ю ноу, вот ю ду!)

— Айм факин ноу, вот ай ду! — проговорил я, что знаю, что я делаю, устремляясь на улицу.

Мы выбежали на улицу, и первое, что я увидел, — это стрелковый ад.

Вышки по периметру тюрьмы — две на углах тюремной стены и одна возле ворот — вели огонь куда-то вовне, была у ворот и четвёртая, но она пылала высокой свечёй. Стволы автоматчиков на оставшихся поливали длинными очередями, а трассеры разрезали темноту за забором, туда, откуда, судя по звуку, тоже стреляли. Та вышка, что горела, наполняла чёрным дымом ночное небо Камбоджи, а тот, тут же развеивался ветром, разнося по всей округе запах войны. Огни пожирая что-то пластиковое, текли вниз левее от ворот. Которые были выломаны. Массивные и металлические, сваренные из толстых листов и усиленные поперечными балками, — они валялись на асфальте, вдавленные внутрь, словно их таранил танк. Но на виду танка не было, а был грузовик — огромная бетономешалка, с красной кабиной и помятым «носом». И из-под её капота валил дым, а сам грузовик, видимо, больше никуда не поедет в этой жизни, зато он создавал надёжное укрытие. Потому как внутри у ворот тоже вёлся стрелковый бой. Парни в зелёном камуфляже и красном скотче на шлемах, руках и ногах заняли позицию и заливали свинцом в том числе ближайсшую, правую вышку.

Территория тюрьмы была ровная, словно стол, асфальтированная «бетонка» — с бетонными коробками других тюремных блоков огрызающихся огнём. Не сильно. Не организованно. Из окон дежурных частей стреляли из автоматов — короткими и нервными очередями, формируя слабый и неприцельный, обречённый затихнуть огонь.

И тут, из главного здания — администрации тюрьмы, того самого, где меня допрашивали, — выбежали люди. Много. Человек двадцать, наверное. Тоже в форме и тоже с оружием и в броне. Они бросились врассыпную, пригибаясь, падая, вставая снова — и на ходу обстреливали позицию тех, кто ворвался снаружи.

Обоюдные очереди взрывали эту темноту вспышками, и я видел их лица — перекошенные, кричащие, даже если крика не было слышно за стрельбой.

А потом с той стороны — где были проломлены ворота, — заработал пулемёт.

Длинной очередью, бьющей по администрации с каким-то звериным упорством. Пули сшивали бетонные стены, выбивали крошку, заставляли людей в форме падать на землю. Залечь от пулемёта удалось всем, а в условиях практически ровной местности и без единого укрытия между блоками и воротами, залечь навсегда. Они умирали. Кто-то сразу, кто-то с криком, который я не слышал, но видел их распахнутые рты, залитые кровью лица, руки, вцепившиеся в автоматы. А потом в здание администрации влетела «марковка», похоже из РПГ-7.

Я не услышал свиста — только удар. Гулкий, утробный, заставивший всё вокруг вздрогнуть. Здание изверглось огнём изнутри — и полыхнуло. Окна вылетели наружу, выбрасывая осколки стёкол, искорёженные рамы, куски мебели. Входную дверь с петель сорвало, она перелетела через залегших охранников и шлёпнулась в десятке метров от них.

Части мебели, стульев, шкафов и столов разлетелись щепками по округе.

Пламя словно бы лизнуло небо, и сразу же стало жарче — даже здесь, у соседнего блока.

Я перевёл взгляд на офицера — того самого, которого держал на прицеле, который привёл меня к решётке. Он стоял, прижавшись спиной к бетонной стене, и смотрел на горящее здание с выражением, которое я не мог прочитать.

— Где хранят вещи заключённых? — спросил я, дёргая его за грудки.

Он посмотрел на меня. Глаза бегали, а губы тряслись. Он явно не ожидал такого вопроса в разгар огненного и грохочущего кабздеца. Стрелковый бой — это другое, это не артой друг друга кошмарить за древний храм. При всём уважении к арте, страшнее стрелкового боя только рукопашная, а страшнее рукопашной — дроны. Этому меня научил гадина Тим.

— Где мои вещи хранятся? — повторил я.

Он сглотнул. Кивнул куда-то вправо — туда, где горело здание администрации.

— Там… — проговорил он.

— Показывай дорогу. Бегом. — приказал я.

И потащил его туда.

— Смотри, узники из четвёртого блока! — заговорили по-русски со стороны ворот.

Я помахал ребятам с «Вивальди» рукой и подобрал автомат у лежащего окровавленного камбоджийца. Его броня была прошита в нескольких местах, насквозь. Занятное дело: когда только придумали пулемёт, он считался таким супероружием, что думалось — войны более невозможны. Но потом люди придумали ставить пулемёты на технику, а технику укреплять бронёй… Вечное соревнование меча и щита. Я помню, как некоторые ребята чурались бронежилетов в Чечне, да и в Афгане, потому что от пули он всё равно не спасал и давал возможность страшного рикошета внутри от задней пластины при попадании в грудную. На камбоджийцах был класс брони БР2 или 3, а пулемётную пулю не всякий пятый класс остановит, особенно если две пули примерно в одно место. А вот усилить бронёй тот же УАЗик или положить броню под себя, едя на БТРе сверху, — запросто.

— Кажись, наш! Прямо по фронту, мирняк ведёт! — кричали на русском.

Я обернулся на мгновение, не сбавляя шага. В проёме разбитых ворот, на фоне огня, за бетономешалкой, мелькали фигуры в зелёном камуфляже с красным скотчем на рукавах.

— Во всех, кто босиком, не стрелять! — отдал кто-то приказ.

И тут же, подтверждая команду, кто-то другой подхватил её дальше, передавая как по цепочке.

А в ворота тем временем начали втекать другие люди. Тоже в красном скотче, тоже в камуфляже. Они шли быстро, пригибаясь, перебежками, рассредоточиваясь по территории. Вышки, к этому моменту, уже захлебнулись и не отстреливались — последняя, что держалась, замолчала, когда кто-то из штурмующих забросил внутрь гранату.

Я, пригибаясь, потащил офицера к горящему зданию администрации. Глядя, как идущие за мной босоногие подбирали оружие жандармерии.

И я наконец-то вошёл внутрь, а внутри было хуже, чем снаружи.

Дым стоял стеной — едкий, чёрный, с примесью горелого пластика, от чего сразу запершило в горле, а глаза заслезились. Пламя уже не бушевало — оно горело кое-где. Коридор, по которому меня вели в первый раз, теперь был неузнаваем: стены в копоти, на полу — мусор, куски штукатурки, какие-то бумаги, ещё не успевшие заняться, но уже почерневшие по краям.

Потолок кое-где просел, открывая тёмные провалы, откуда сыпалась крошка и капала вода.

Офицер кашлял, давился дымом, но шёл. Я тащил его за шиворот, не давая остановиться — остановка здесь означала лечь на пол и больше не встать, задохнувшись.

— Туда! — прокричал он, показывая в конец коридора, где ещё не всё было объято огнём.

Я потянул его за собой, перешагивая через обломки.

Сзади, из разбитых окон, доносились крики, стрельба, команды. Чьи-то — по-русски. Чьи-то — на кхмерском. И вдруг, сквозь этот грохот, чётко и громко:

— Быстрее! — крикнул я офицеру, толкая его в спину.

Мы свернули в боковой коридор, где огня почти не было, но дым клубился по полу, как туман. Здесь воздух был чуть чище, и можно было вздохнуть, не кашляя до хрипоты.

— Где? — спросил я, оглядываясь.

Офицер, тяжело дыша, показал на дверь в конце коридора — железную, с ручкой-скобой и задвижкой и кодовым замком.

Офицер остановился у порога, тяжело опираясь рукой о косяк. Посмотрел на меня — и вдруг его лицо изменилось. Страх не ушёл, но он сделал выбор в пользу жизни.

— Генерал Ме, — произнёс он, сильно шепелявя, срываясь на кашель, но глядя прямо в глаза. — Я не хочу умирать. Могу ли я сражаться за вас?

Он спросил это так, словно от ответа зависела вся его дальнейшая жизнь.

Я посмотрел на него. На потные, перепачканные сажей глаза. На дрожащие руки. На форму.

— Не за меня, — произнёс я, разделяя слова. — За себя. И за весь камбоджийский народ.

Он кивнул.

— Открывай хранилище и снимай обувь, — приказал я.

А после того как он открыл, я толкнул дверь. За ней оказалось небольшое помещение — комнатка, заставленная металлическими стеллажами, с прозрачными ящиками, как тот, на котором сидел смотрящий в моей хате.

Ящики стояли ровными рядами — пластиковые, полупрозрачные, с бирками, на которых маркером было выведено что-то на кхмерском. Иероглифы, цифры, непонятные сокращения. Я не стал вникать. Я искал даты.

Сегодняшнее число я запомнил на всю жизнь, когда считал свои шансы, когда слушал капанье воды из ржавого крана, когда вдавливал спину в холодную бетонную стену. 10 октября 2025 года.

Мой взгляд пробежал по полкам, выхватывая бирку за биркой. 9 октября. 8 октября. 7-е. Вот — 10-е.

Три бокса. С одинаковой маркировкой. Я дёрнул первый — крышка не поддалась, пришлось рвать пластиковую стяжку. Под ней оказалась одежда. Моя чёрная форма — взятая сюда на всякий случай, спортивный костюм — куртка и штаны, футболка, носки и мои кроссовки. Всё это лежало аккуратно сложенным, словно одежду приготовили для примерки или для продажи, возможно мне же.

Я отложил шмотки в сторону. Не сейчас. Сначала связь и информационная поддержка и, я вытащил: Сотовый, зарядку, кабели, наушники и — Тиммейта!

Чёрный, холодный и безжизненный. Я сжал его в ладони, зажимая боковую кнопку. На секунду показалось, что ничего не произойдёт. Что он умер, не желая доставаться врагу. Что батарея села окончательно, или его залили водой, или ещё что-то.

Но экран моргнул. На экране проступили буквы: «Скайнет запускается». Этот жук ещё и шутит!

— Привет, мой старый друг. — произнёс я.

Тиммейт заговорил со мной металлическим голосом, словно обновил и сбросил себе настройки перед отключением.

— Я задам тебе три вопроса для подтверждения твоей личности! — выдал он.

— Заебал. — выдохнул я, улыбаясь.

— Личность подтверждена, ты всё-таки выжил! — произнёс он.

— Тиммейт, связь есть? — спросил я.

— Есть! — выдал он. — Хочешь, я построю пеший маршрут через Азию до Томска?

— Нет. Срочно эвакуируй Иру! Но не в Россию и не в США. Нужен поддельный паспорт и новая личность. На нас ведут охоту свои и чужие.

— Ира пересекла границу Китая и летит в Россию. Её сопровождают офицеры ГРУ. Не беспокойся, её шансы на безопасность очень высоки.

— Хорошо. — выдохнул я, хотя это было не совсем хорошо. А с другой стороны, кому мне еще верить в этом мире?

Америке нельзя, Азии нельзя, Европе?.. Тоже нельзя: там СиСР быстро интервью у неё возьмёт, но вначале посадит в камеру, как Пашу Дурова. Остаются наши: Союзное государство или те же отели ОЗЛ — чем не крепости? Наши и те, кто из Совета, не тронут, если они меня за МКАД не пускают, значит, ощущают мою опасность для них.

Я на мгновение представил, что с ней что-то случилось, и зубы сжались до боли. Вывел меня из этого ступора кашель офицера сзади.

— Хорошо, — повторил я. — Тиммейт, отправь в ОЗЛ, что я к выполнению поставленной задачи приступил. И скажи мне: есть какая-нибудь инструкция, как делать революции для чайников?

Он думал недолго, словно в сети подобного материала было вагон и малая тележка:

— Инструкция для чайников по свержению режима. Пункт первый: захвати символический центр власти. В Пномпене это Королевский дворец.

Пункт второй: легитимность тебе не выдадут — возьми её сам. У тебя есть «Вивальди», у тебя есть вооружённые заключённые. И тебе нужны генералы, которые перейдут на твою сторону. Я нашёл троих: у каждого есть личный счёт к королю. По твоей команде я начну с ними переговоры. А пока организую волнения среди студентов, в твою поддержку. Мы постараемся отделить твоё деяние от деяния Пол Пота и красных кхмеров, назовём это глотком демократии, а не узурпации, я запишу пару роликов от твоего лица, где ты продекларируешь свои цели и задачи. Шрамы твои сделаем кошачьими усами, как у Наруто, они его любят!

Пункт третий: Заблокируй аэропорт и мосты через Меконг.

Пункт четвёртый: Оставь королю путь к отступлению во Вьетнам. Если король исчезнет без следа или если его судить — он станет символом монархии. Если он «добровольно отречётся» и уедет во Вьетнам — это лучший вариант.

— Мы можем его уничтожить и сгенерировать видео где он сбежал и живёт в Аргентине например? — спросил я, кашлянув от дыма.

— Мы можем всё.

— И последнее, — голос Тиммейта стал тише, почти человеческим. — У меня инструкция от Оракула, в первые же сутки кто-то из твоих новых союзников попытается тебя убить.

— На этом голубом шарике всё пытается меня убить! — покачал я головой.

— Ну сам смотри, моё дело предупредить!

— Кто-то это не предупреждение! ФИО дата время — это предупреждение! — прошипел я собрав вещи и вставив в ухо микронаушник.

— И еще одно от Оракула… — продолжил Тиммейт.

— Вьетнам еще захватить на обратном пути? С Си сфотаться? Легализовать порнографию в этой чудесной стране, где не любят кровати? Что?..

— …