Епископский суд может заседать где угодно. Для этого требуются лишь один-два епископа, пара священников менее высокого сана и изрядный запас вина. Его смешивают с металлическими опилками, золой или веселкой, дабы получить то изобилие чернил, которое необходимо, чтобы запротоколировать короткий допрос и обширнейшее судебное заключение. Задаваемые в течение пяти минут вопросы и ответы, в том случае, если вообще последовали какие-либо ответы, зачастую порождают заключение, для записи которого требуется несколько томов, изготовленных из отборного пергамента. Следует ли женщине, отправляясь в церковь, покрывать голову простым платком или ей позволительно щеголять там в кокетливой шляпке, отбрасывающей тень на лицо? Действительно ли Жан-Жак Кларж, будучи пастухом, совокуплялся с курицами-молодками вдовы Луден, тем самым мешая им вовремя нестись? Дела, подобные этим, рассматриваются самым тщательным и неторопливым образом, заключения записываются вином, смешанным с железными опилками или веселкой, и отсылаются в Ватикан. К тому времени, когда Ватикан найдет время, чтобы сочинить ответ, пастуха Кларжа давным-давно вздернут на виселице за извращенчество, преступный умысел и содомию, а деревенская женщина постареет настолько, что вообще перестанет ходить в церковь. Епископы и священники более низкого сана оставляют для себя некоторое количество вина, не смешивая его с веселкой, чтобы черпать в нем терпение и выдержку.

Так принято во всем остальном мире. Но не в Альби. В Альби указанная процедура занимает гораздо больше времени. Начнем с того, что в Альби, центре еретичества, епископские суды именуют церковными судами, и, хотя в них тоже входят епископы, здесь их требуется больше. В случае с нами епископов было двенадцать, по числу апостолов Христа, да еще тринадцатый в качестве обвинителя. Кроме того, предполагалось пригласить представителей баронства, поскольку в полномочия суда входило лишь судить меня за извращения, пренебрежение к Иисусу Христу и папе Иннокентию, колдовство, вероотступничество и ересь. Симон де Монфор же в своем послании из Пенотье предложил обвинить меня в измене, чтобы упростить дело.

Потребовалось некоторое время, чтобы отыскать баронов в охотничьих угодьях, а епископов – в женских монастырях. Нас же пока поместили в погребах особняка, расположенного рядом с резиденцией архиепископа, на Соборной площади, и соответственно соседствующего со зданием, где нас собирались предать суду, и местом вероятной казни. Из-за близости к реке в погребе постоянно царила сырость.

Младшие священники частенько приходили взглянуть на нас. В особенности местные монахи, которые ежедневно спускались в погреб, чтобы сквозь дверь поглазеть на женщин. Однако в целом с нами обращались неплохо и не подвергали оскорблениям. Полную ответственность за нас, как и с самого начала, несли люди Ги де Сореза. Нам позволили умыться и купить смену чистого белья. Кандалы, за исключением ножных, сняли.

В погребе сидело двенадцать человек – одиннадцать женщин и мой дружок, по-прежнему упорно называвшийся Жиббю. Хотя все мы прибыли из разных мест, в замыслы обвинителя входило представить нас в качестве участников одного шабаша и скопом отправить на костер.

Шесть женщин я не знала. Это были обычные молодые крестьянки из предместий Альби, оскорбившие соседа или собственных родителей, отказавшись выйти замуж за местного маньяка или золотушного кузена, усеянного бородавками и карбункулами, а также страдающего местным недугом – коричневым ртом. Нет ничего проще, чем назвать проявившую подобное своенравие девушку ведьмой, сказать, что она, бормоча вполголоса заклинания, наслала прочу на выживших из ума, слюнявых стариков и нескладных подростков, у которых по всему телу густо высыпали прыщи и гнойники. Коричневый рот при этом в расчет не берется, поскольку половина местных епископов поражена той же болезнью.

Остальные три женщины – это, конечно же, та веселая компания потаскушек, что проследовали впереди нас через подбадривающую толпу, располагаясь позади более чистых лошадей и на более удобных повозках.

Одной из них была столь любимая мною Мамли, хотя она и вела себя немного заносчиво теперь, когда публика оказала ей такое внимание. Девушку-Рыбу доставили в той же повозке, но она, найдя погреб слишком тесным для плясок, пребывала в угнетенном настроении. Когда мы попробовали вымолить для нее разрешение танцевать пять минут в день в чуть более просторном коридоре, Ги де Сорез ответил отказом, а мой словоохотливый стражник разъяснил, что в скором времени она попляшет вволю – когда с нее сдерут кожу и разведут огонь вокруг лодыжек.

Рукавичка тоже находилась здесь и философски относилась к своей грядущей участи. По ее словам, столькие мужчины обжигали ей ягодицы и подвергали всяким прочим надругательствам в течение ее недолгой жизни, что теперь ее нисколько не волновало, на какую жаровню придется усесться. Она также поведала нам о том, чего я не знала, а именно: ведьм обычно сжигают на костре из зеленых веток, которые, разгораясь, выделяют немало пара и дыма, и как только поднимется эта завеса, застилая взор праздным зевакам, палач подбирается поближе, чтобы удушить их сзади. А потому мы продолжали жить с надеждой.

Остается единственный вопрос: почему Мамли, Девушку-Рыбу и Рукавичку арестовали в первую очередь, если ля Мамлон была всего лишь колдуньей, по-прежнему хранящей на теле магические картинки, которые мог обнаружить любой священник, Рукавичка – еретичкой с высокогорных пастбищ, а Виолетта – обыкновенной умалишенной? Ведь большинство людей относится к одной из этих категорий или близки к этому, но тем не менее им позволено прожить отпущенный природой срок – семьдесят лет для мужчин и двадцать три года для женщин, не подвергаясь освежеванию или сожжению. Считается, что деторождение и понесшие лошади и так представляют достаточную угрозу их жизням.

Факты свидетельствуют о том, что их арестовали по прямому приказу моего дяди графа Тулузского. Он приказал согнать в одно место всех потаскух Лангедока, либо для собственного развлечения, либо для обращения их в монахини, дабы умиротворить папу. Узнав в моих подружках тех самых беспутных шлюх, что некогда составляли мою свиту, он усмотрел для себя шанс снискать благосклонность де Монфора, передав их в руки последнего, а сам тем временем занялся поисками очередного меча, годного, чтобы вонзить де Монфору в спину. Именно так ведут себя великие, вынужденные заниматься делами государства.

Я не беру в расчет слухи, гласящие, будто мой дядя поступил с ля Мамлон подобным образом, потому что она сделала всеобщим достоянием правду относительно его члена, постоянно охваченного лихорадочным ознобом. Мало кому хочется думать плохо о собственных родственниках, а я лишена возможности установить правоту одной из сторон, замешанных в этой истории.

Как я уже сказала, мы жили с надеждой. И жилось нам неплохо. Хотя Виолетта ля Вьерж и Рукавичка возвестили, каждая по-своему, что оставляют свое прежнее занятие и не позволят более мужчинам использовать их тела для телесных утех, облегчив таким образом двум родственным душам вознесение на Небеса, ля Мамлон непреклонно стояла на том, что собирается вознаградить своих многочисленных обожателей, работая до самого последнего вздоха и, если будет возможно, даже после того.

Для этой цели церковные власти отвели ей комнатку наверху. Да и попробуй они поступить иначе – это привело бы к бунту в Альби, Тарне, если не во всех землях Лангедока. Ее вдоволь обеспечили одеждой, а также чистой речной водой, поскольку хорошо известно – шлюхам нравится скрести свое тело по многу раз на дню, к несказанному удовольствию тех грязных парней, с которыми они потом ложатся.

К тому времени ей позволили ублажать горожан, местное крестьянство и быстро разрастающуюся шайку пилигримов и истово верующих, последние же в большинстве своем состояли из тех самых людей, которые последовали за ней в качестве ее личных паломников на юг Пиренеев, но затем обнаружили, что их острия указывают в противоположном направлении, безошибочно ведя их на север, в Альби.

Ля Мамлон разрешили по своему усмотрению брать плату с мужчин, жаждущих поклониться ее святым местам, но в основном заработанное уходило на содержание стражи и нас самих. Она неустанно подчеркивала, что тело ее – не собрание священных реликвий, а алтарь или даже, можно сказать, храм. В минуты откровенности она признавалась мне, что предпочитает думать о своем теле как об одном из тех вдохновенных пастбищ, в которых разгуливают святые, чтобы среди всеобщего цветения и распускающихся почек наблюдать за вращением солнц на небосклоне, и прислушиваться к Отцу Нашему, поверяющему свои самые восхитительные тайны. Говоря вкратце, ля Мамлон представляла собой божественный ландшафт, место, где вас поджидают чудеса. Обладая такой священной монеткой, остальные одиннадцать узников могли наесться досыта. У самой же бедняжки Мамли едва хватало времени, чтобы открыть рот.

Платила ли она за то, что ей позволили посвятить себя благотворительности? Боюсь, что да. Ей приходилось ублажать Ги де Сореза и его приближенных, а также сотни местных священников. И последние, хотя и получали все бесплатно, стоили ей вдвое дороже, потому что священник не только вымогает у тебя что-либо, но и бранит тебя, забирая эту вещь.

– И как ты это терпишь? – спросила я.

– Я не даю им дух перевести, – объяснила она. Эта всезнающая красотка обо всем имела свое суждение, но даже она не знала, когда наступит конец нашему заточению, и не находила ничего отрадного в будущем.

Кто хоть немного обнадеживал, так это наш приятель-стражник.

– Вас или освежуют, или сожгут, – пообещал он. – А если повезет, то растянут – согласен, что это больно, а потом повесят и четвертуют. Не думаю, что у вас есть шансы быть проткнутыми вилами или умереть от раскаленного железа, а как вам кажется? Что же касается колесования, так в Альби просто нет колеса, и я не слышал, чтобы плотники над ним трудились. Так или иначе, на том месте полно сухих гнилушек. По всей видимости, в старые времена преступники часто ломали колесо, и это для всех было болезненно.

– Как скоро им удастся собрать вместе своих епископов и баронов? – спросила я.

– К празднику Святой Магдалины обязательно. Как вы знаете, этот праздник отмечается в городе с подлинным великолепием, он длится не один день, даже после самого дня святой. На этот раз в их распоряжении будет двенадцать человек – я имею в виду вас, даже если нам не удастся арестовать еще несколько молоденьких женщин. Тебя, а также великую шлюху и Горбуна они, конечно, приберегут напоследок.

Догадки нашего стражника подтвердились. Большую консисторию, консисториум епископов, или Епископский суд Альби собрали в начале июля, во второй понедельник, перед праздником Святой Магдалины. В шестнадцатый год правления папы Иннокентия и в пятое лето унижений, выпавших на долю Лангедока.

Суд заседал в большом зале архиепископского дворца под председательством самого архиепископа. Рядом с его троном расположилось достаточно епископов, канонников и тому подобных достойных представителей церкви, призванных придать большую значимость данному событию. Задницы их покоились на двух скамьях, установленных по обе стороны от архиепископа. Амори де Монфор и Ги де Сорез тоже присутствовали здесь, дабы весомо представлять светскую часть общества, а также обеспечить, чтобы нас по меньшей мере повесили, сварили в кипятке или зажарили за что-нибудь или даже ни за что, если это сочтут более подходящим, – главное, чтобы в конечном счете нас повесили, сварили в кипятке или зажарили. Оба дворянина восседали на мягких стульях, слева от членов суда. Все прочие люди стояли.

Допрос от имени суда поручили давнему обвинителю Гийометт Жаку Перолю, епископу Ревеля, единственному человеку, которому позволялось свободно расхаживать по залу.

Бертран ошибся в одном. На суд нас привели в кандалах, скованных по отдельности, но по рукам и ногам. Бежать отсюда было невозможно и надеяться на что-то в дальнейшем тоже не стоило. Единственной среди нас, кто обладал возможностью освободиться в любой момент, была ля Мамлон, когда находилась в комнате наверху, но она слишком увлеклась работой шлюхи, чтобы ей такое пришло в голову.

Мы – все двенадцать человек – стояли в ряд перед епископами, пока Пероль предлагал его светлости епископу порядок судебного разбирательства, которое предстояло вести в отношении нас.

Я являлась главной обвиняемой. Все остальные представляли собой лишь замешанных в преступлении свидетелей, сборище еретиков и ведьм, в отношении которых суду удобнее всего было вынести приговор в самом конце процесса. Если меня сочли бы виновной, значит, и их вместе со мной. Если же меня признали бы невиновной или еще до того, как меня признали бы виновной, их объявили бы повинными в преступлениях, караемых смертной казнью, а мне бы вынесли приговор как соучастнице.

Жак Пероль объяснил, что иногда удобнее всего выбирать те виды наказаний, которые соответствуют местным возможностям. Однако архиепископ наверняка будет рад узнать, что в данном случае выбор средств практически неограничен, поскольку Белибаст, главный палач короля Парижского, находится проездом в Альби и готов к работе. Это человек, невероятно опытный в своем деле. Кроме того, Ферблан, чрезвычайный головорез и мучитель короля Педро Арагонского, путешествует вместе с ним, так же как и Журден, личный головорез и мучитель из свиты виконта Симона де Монфора. Всех троих попросили прервать путешествие до завершения дел, связанных с праздником Святой Магдалины.

– Искусно ли эти ребята сдирают кожу?

– Да, мой господин.

– Умеют ли они вытаскивать глаза, не вырывая ресниц?

– Умеют, мой господин.

– Делают ли они вытягивание, снимают ли кожицу с пальцев?

– Они могут вытянуть и мужчину и женщину, мой господин. Их инструменты остро заточены и лежат наготове.

– Ну что же, на этом рассмотрение дела можно закончить, – объявил архиепископ. – Теперь члены суда встанут и огласят свой вердикт.

Такой поворот событий застал нас врасплох, да и Жака Пероля тоже.

– Позволю себе заметить, господин архиепископ, Ватикану необходимо знать, за что осудили этих людей, а также получить весомые доказательства их вины, – напомнил он.

– Кто она, эта женщина? Перроннель из Сен-Тибери широко известна и пользуется дурной славой. Она отвлекала простодушных жен от выполнения супружеских обязанностей и нанесла немало оскорблений его святейшеству папе. Нужно ли что-то добавлять к сказанному?

– Очень многое, мой господин. Помимо этого она виновна во многом другом. Осмелюсь предположить, вашей милости будет нелегко приговорить ее к битью кнутом и сожжению за то, что она пользуется дурной славой и развращала других женщин.

– Верно. Абсолютно верно. А теперь помолимся.

В конце концов мне предъявили обвинение в том, что я шлюха, еретичка, известнейшая конокрадка, убийца, сводня, ведьма, что я изменила королю Филиппу и оклеветала графа Тулузского. А еще в том, что я Транкавель, что я постоянно принижаю роль Церкви и являюсь врагом папы Иннокентия. Я пожирала младенцев, живых и мертвых, сырых и вареных, удовлетворяла свою похоть с ослами и козлами, меня видели скачущей по полям сражений в сопровождении нагой женщины, подручного дьявола и ритуальной куклы, сделанной из жести. А также я смешивала зелье и произносила заклинания, направленные против Симона де Монфора, виконта Каркассонского, вызывая выпадение зубов у его жены и пытаясь уморить вышеназванную Алису де Монморанси голодом.

Это было стандартное обвинение, которое, похоже, никого не удивило. Обвинить меня в чем-либо меньшем означало бы понапрасну собрать епископов.

Сперва допросу подвергли крестьянских девушек. Жак Пероль выстроил их в ряд и приказал говорить. Они не проронили ни слова, потому что не знали, в чем их обвиняют, а кроме того, никогда в жизни на них не смотрело столько глаз, даже овечьих, козлиных или гусиных.

После пяти минут молчания Пероль сказал торжествующе:

– Теперь вы видите, господин архиепископ, она поразила их всех немотой.

– Вюизанда, – обратилась я к одной из них, – скажи им, как тебя зовут и откуда ты родом.

– Я – Вюизанда Земляничное Личико, живу с родителями в Дурне, – выдавила из себя девушка и тут же разрыдалась.

– Они разговаривают только по ее указке, – прокомментировал Жак Пероль. – Разве неправда, что ты вместе с этой женщиной участвовала в шабаше в Белькере, где она научила тебя плясать с палкой между ног, глотать огонь и разговаривать с дьяволом?

Поскольку никто из них ни разу в жизни не удалялся от Альби дальше чем на две лиги и не видел меня до того, как нас заточили вместе, то после этого вопроса они опять понурили головы.

– Довольно, – заключил архиепископ. – Эти женщины достаточно известны, и нет необходимости допрашивать их дальше. Я приговариваю Вюизанду к изгнанию из нее дьявола через сожжение живьем, после которого душа ее вернется к Создателю.

– Аминь, – произнес Жак Пероль.

– С остальными женщинами дело обстоит сложнее.

– Предать их пытке, а затем сжечь, господин архиепископ?

– Полагаю, такое наказание будет чрезмерным. Ведь они, как я уже заметил, всего лишь женщины и, как все женщины, очень впечатлительны. В данном деле они не являются главными обвиняемыми. Давайте поступим с ними помягче – пусть с них сдерут кожу в людном месте и вывесят затем на всеобщее обозрение. Этого будет достаточно.

– Находит ли ваша консистория, что эта женщина из Сен-Тибери виновна как соучастница?

Епископы, сидящие на скамьях, склонили друг к другу головы, и архиепископ сказал отрывисто:

– Да, виновна. Безусловно виновна.

– А теперь не соблаговолите ли вы вынести приговор?

– Только по этим второстепенным обвинениям. Я обязан вести дело беспристрастно. Она будет приговорена, как я уже отмечал.

– К сдиранию кожи или сожжению, мой господин?

– И к тому и к другому.

– Можно ли считать остальных подсудимых виновными в соучастии?

– Такое заключение неизбежно. Но только по второстепенным пунктам обвинения.

– И какое наказание мы им присудим?

– Сдирание кожи, конечно. Пусть с них сдерут кожу вместе с остальными. Мои епископы, возможно, захотят сделать какие-либо добавления в соответствии с каноническим законом, тщательно изучив соответствующие предписания.

Члены консистории поднялись с мест, чтобы отправиться на обед, дав ясно понять, что не видят необходимости собираться снова до завтра.

На следующий день заседание началось позднее. В большом зале было душно и жарко, отчего все выглядели раздраженными.

– Выйди вперед, Жиббю Горбун.

Мой любезный дружок Бертран вышел вперед, его плечи, ссутуленные после длительного ношения цепей, и холмик на спине производили довольно тягостное впечатление.

– Итак, Горбун, ты обвиняешься в том, что из всех горбатых пользуешься самой дурной славой. Что ты на это скажешь?

– Да, я действительно привлек к себе внимание.

– Благодаря горбу, прилепленному тебе дьяволом?

– Благодаря моему луку и стрелам.

– А как же этот отвратительный горб, который ты носишь на спине? Разве он не примечателен сам по себе?

– Я вынужден это признать, поскольку в него не раз выпускали дротики и осыпали оскорблениями разные дураки, в том числе и только что.

– Значит, ты проклинаешь дьявола за этот горб? – Жак Пероль многозначительно подмигнул восседающим с ним на одной скамье епископам и баронам, а потом повернулся к Бертрану.

– Что же вы коситесь на меня, если находите мой горб настолько уродливым?

– Ты проклинал дьявола? Отвечай.

– Я никогда не думал о нем. Ведь Господь уже проклял его.

– Но ведь ты проклинал его, за то что он наградил тебя горбом?

– Бог создает горбы, дьявол же не способен творить ничего, кроме зла.

– Так, значит, Бог создал твой горб? – Епископ Пероль был чрезвычайно разочарован тем, что его вынудили сделать вывод, полностью совпадающий с христианскими ортодоксальными взглядами.

– В той мере, в какой он создал человека, его создавшего.

– Этот парень невероятно точен в своих ответах. Он имеет в виду своего отца, господин архиепископ. Как мы поступим, мой господин?

– Освежуйте его. Он, безусловно, не виновен в ереси, но виновен во всем остальном как соучастник. Пусть с него сдерут кожу, в первую очередь с языка, вместе с этими глупыми женщинами.

Гийометт находилась в гораздо более тяжелом положении, чем все мы. Очевидно, ревельский кузнец собирался надругаться над ней в кухне в тот самый момент, когда ее грубо ощупывал Жак Пероль. Подобно многим, запускающим пальцы в застежки молоденькой женщины, косой кузнец счел самым удобным сказать, что она приворожила его. И, конечно же, в случае с Гийометт его ждала награда, то есть я.

Кузнец выглядел смышленым парнем, когда заковывал нас в цепи и осыпал клеветой, но в суде церковников он, похоже, решил выставить себя дураком. Жак Пероль едва не обменялся с ним рукопожатием под юбками Гийометт, и потому нашел не совсем удобным вытягивать из него показания.

– Вы утверждаете, что женщина по имени Гийометт – ведьма, которая заманила вас в ловушку, принимая похотливые позы и бормоча разные заклинания?

– Именно так, мой господин. Я знаю, что она ведьма. Мой член вскочил, твердый как штырь, едва только завидел ее в другом конце комнаты, а ведь обычно он очень близорук.

При этих словах Гийометт вскинула голову, а Пероль нетерпеливым жестом приказал кузнецу продолжать рассказ.

– А затем я расстегнул ее одежду сверху, принялся сосать ее грудь и тут же упал в глубокий обморок. В этот момент вы и вошли, мой господин. – Эти слова вызвали оцепенение, по меньшей мере у Пероля.

– Более того, груди оказались горькими. Одна по вкусу напоминала ядро сливовой косточки, другая была соленой.

– Я ведь вспотела, дурак ты старый, – вмешалась Гийометт. – Так же, как и ты. Так же, как и этот святоша.

После этого заявления позади нас, там, где стояли члены городского собрания с женами, раздались смешки и язвительные реплики. Прежде эти почтенные граждане не решились заявить о себе в полный голос, но толпа всегда следует по проторенной героями дороге.

– Очевидно, она опоила их отравой, – прокомментировал Пероль.

Архиепископ, огорченный таким поворотом дела, в первую очередь обрушил свой гнев на обвинителя:

– Если она отравила тебя, то едва ли могла после этого приворожить, – бросил он кузнецу. – Так что же все-таки это было? Соберись с мыслями.

– Она приворожила меня, мой господин. Колдовство проявилось особенно явственно, когда она вернула меня к жизни, после того как отравила.

– Довольно нести всякий вздор! – настаивал архиепископ. – Похотливый мужской орган способен видеть через всю комнату! Соски, прикрытые чистым бельем, имеют привкус пота! Что подумают мужчины и женщины, слушающие нас? Принесите-ка кипящего масла.

Потребовалось полчаса, чтобы приготовить жаровню, и почти столько же, чтобы нагреть котел, но вот наконец масло начало пузыриться и потрескивать, источая аромат свежеочищенных оливок, давая понять, что можно приступить к делу.

– Допрос с пристрастием – хорошо известный способ судопроизводства в делах, связанных с магией, – заметил архиепископ.

Все присутствующие, за исключением кузнеца и нас, пробормотали что-то одобрительное.

– Итак, вначале палач окунет в масло мужской орган, а затем женский сосок, и вскоре мы узнаем, кто кричит громче.

Должно быть, великий палач Белибаст, Журден и наш Ферблан дожидались своего часа в глубине зала, но все равно я удивилась, когда Железноликий скрипя вышел вперед, сорвал с кузнеца короткую рубаху, оставив его в одних гетрах. А потом, крепко схватив бедолагу за греховный член, однако не закрывая при этом его подслеповатого глаза, Железноликий потащил допрашиваемого к котлу.

Кузнец принялся орать задолго до того, как приблизился к жаровне, а когда Железноликий недрогнувшей рукой опустил его член в кипящее масло, он взвыл, словно кот в раскаленном до красна ведре, и тут же лишился чувств.

Гийометт не издала ни звука, хотя Железноликий опустил в котел ее сосок – или то, что там появлялось при теплой погоде – с той же непреклонностью, с какой незадолго до этого он подверг пытке член незадачливого деревенщины. Возможно, ей помогала железная рукавица или завеса пара, окутавшая котел – кто знает? Однако невозможно отрицать тот факт, что сосок короче некоей штуки на несколько хороших ногтей, даже когда последняя здорово напугана.

– Даже ни разу не вскрикнула, – констатировал Железноликий, поразив всех своим испанским выговором. – И ни одной отметины не осталось на ее теле, мой господин. – В маске и плаще, позаимствованном у погибшего короля, он выглядел весьма внушительно.

– Вытащи этого лгуна наружу и пусть кто-нибудь из вас как следует взгреет его кнутом, – приказал архиепископ. – Его жена может приложить ему холодную глину к этому месту, если, конечно, собирается пользоваться им в дальнейшем, но проследите, чтобы негодяя наказали кнутом.

Железноликий уволок бедного дурачка, думаю, на этот раз за локоть. Отрадно было видеть, что наш друг восстановил силы за те месяцы, что мы провели в заточении.

– Неправильно! – запротестовал кто-то из горожан. – Если она не завопила, а на теле не осталось отметин, значит – она ведьма.

– Но только не в Альби.

– Сожгите ее! Сожгите ее наконец!

Я испугалась было, что Железноликий выдал себя, не оставив на теле Гийометт ожогов, но тут архиепископ твердо произнес:

– Совершенно ничем не пахнет. Когда сжигают молодую и привлекательную женщину, подобную этой, то неприятный запах сохраняется в центре города несколько дней.

Затем в заседании наступил короткий перерыв, в течение которого прислужники архиепископа бросали в котел ломти мяса, а вслед за ними головки чеснока и коренья, как всегда поступают эти стряпчие.

Архиепископ приказал членам консистории подняться с мест, и Гийометт едва было не получила возможность выскользнуть из лап правосудия. И в самом деле, Пероль смотрел на нее так, словно разреши она ему присосаться к другой стороне груди, он в ответ позволил бы ей ускакать на собственной лошади.

Однако в голове архиепископа сохранялся больший порядок.

– Освежевать ее, – приказал он. – Виновна как сообщница и соучастница. Так что, пусть с нее сдерут кожу вместе с остальными.

– Благодарю вас, господин архиепископ, – сказала Гийометт. – Могу я обратиться к вам с просьбой? Если вы положите мою шкуру к себе в постель, я не хочу чтобы этот Жак Пероль прикасался бы ко мне снова хотя бы одним пальцем.

Архиепископ потратил совсем немного времени на обед и не позволил себе долго слоняться без дела после. Семерых уже приговорили к освежеванию в канун или во время праздника Святой Магдалины, а одного к сожжению. Кроме того, Рукавичке, ля Мамлон, Девушке-Рыбе и мне наверняка предстояло пополнить их число. Людям хотелось вернуться домой рассылать приглашения друзьям, вместо того чтобы выслушивать юридические формальности в комнате, пропахшей чесноком и обгорелой кожей.

Виолетта ля Вьерж не вызывала у его милости архиепископа никаких сложностей. Она попыталась в танце приблизиться к Жаку Перолю, а, запутавшись в цепях, стала напевать историю своей жизни, прежде чем ей задали какие-либо наводящие вопросы. Слова ее не содержали ни малейшего смысла, и из этого со всей очевидностью следовало, что я предала ее во власть дьявола.

Консистория уже почти склонялась к тому, чтобы оправдать ее. Почти, но не в полной мере. Ее признали виновной в сообщничестве – даже если это не соответствовало действительности, все равно казалось надежнее приговорить ее к сожжению. Но, по крайней мере, она избежала сдирания кожи.

Я была признана полностью виновной. В суде находились женщины, в которых вселился дьявол, и все они знались со мной. Меня приговорили к повторному сожжению после того, как с меня сдерут кожу, а мой обугленный таз и прочие кости надлежало раздробить железом и разбросать по всему городу. И все это прежде, чем суд занялся мною как следует!

Теперь настала очередь ля Мамлон. Когда она прошествовала вперед своей вихляющей походкой, из глубины зала раздались одобрительные возгласы. Именно на нее рассчитывали посмотреть люди, собравшиеся здесь.

– Как тебя зовут, женщина? Назови его милости твое имя.

– Мамли ля Мамлон.

– Твое подлинное имя.

– Под этим именем я известна всем, и еще меня называют Девой Гор.

– Какое имя тебе дали при рождении?

– Его милость ведь тоже не архиепископом родился, правда?

– Хорошо. Значит, ты отказываешься сообщить свое имя. Давай теперь поговорим о твоих отношениях со всем известной ведьмой и изменницей Перроннель из Сен-Тибери.

– Она не виновна, – сказала ля Мамлон.

Вслед за этим раздались выкрики. Мамли все знали как правдивую шлюху. Она пообещала отдаться каждому мужчине в Лангедоке, прежде чем умрет, и сдержала свое слово, если не брать в расчет тех, кто умер раньше ее – им она собиралась предоставить свои услуги несколько позже.

– Не виновна? – удивился обвинитель. – Как это не виновна?

– Она обладает соответствующей репутацией, – пояснила ля Мамлон. – Однако на самом деле все ее подвиги совершила я.

– Ты отнимаешь у нас время нелепейшими россказнями.

– В моих россказнях не содержится ни одной нелепости, – заверила их ля Мамлон. – Во избежание этого они тщательно подобраны. – Она не дала им времени осмыслить сказанное. – Взять, к примеру, тот непреложный факт, что она девственница…

– Молись Богу, чтобы они не попытались его опровергнуть! – услышала я стон Бертрана.

– Как же подобная особа может расставить ноги настолько широко, чтобы усесться на лошадь, да еще в рейтузах воина, поверх которых надеты железные доспехи?

На это епископы начали бормотать нечто неразборчивое и бароны тоже – ля Мамлон затронула слишком сладострастные предметы, большинство из которых имело отношение ко мне.

– Ноги – одна из самых непристойнейших частей тела у женщины, – произнес вполголоса один из них. – Тот факт, что она имеет ноги, ставит ее ниже гермафродита или жука-оленя.

Милая бедняжка Мамли. Что она пыталась спасти – мою жизнь или мою репутацию?

– Ноги, – не унимались епископы, – Дева с ногами. Кому еще доводилось слышать нечто подобное?

Жак Пероль снова перешел в атаку.

– Девственность вышеназванной женщины из Сен-Тибери – это то, с чем преподобные епископы познакомятся поближе, – сказал он, снова заставив застонать моего дружка Бертрана. – А в настоящий момент мы хотим знать, как ты, только что признавшая себя шлюхой…

– Провозгласившая, – поправила его Мамли, – провозгласившая себя шлюхой. Величайшей шлюхой из тех, что есть и будут, даже в Царствии Небесном. Здесь, в Альби, у вас есть собор, посмотреть на который приезжают люди, живущие за дюжину миль отсюда. А ради той штуки, что находится у меня между ног, они преодолевают целые континенты. Если бы о Церкви не думали так хорошо, – произнесла она с обворожительной улыбкой, которую я терпеть не могла, – и если бы папа Иннокентий не был столь популярен по всему Лангедоку, тело мое стало бы самостоятельной религией. В настоящее же время оно имеет новообращенных приверженцев по всему свету, не считая тех, кто устремляет к нему свои взоры из преисподней.

– Ересь! – хором вскричали епископы. – Это самая настоящая ересь. Она сравнивает свою… (и тут каждый из них употребил латинское слово или слово римских Чародеев, начинающееся с покашливания, которое, в противном случае, мне никогда не довелось бы услышать), то, что мы на профессиональном языке называем ее хрустелкой, с вратами церкви.

– Вратами храма, – настаивала ля Мамлон.

Никто до этих пор не прерывал обвинителя. Не воспользовавшись той блестящей возможностью, которую ля Мамлон сама предоставила ему – приговорить ее к сожжению за богохульство, Пероль теперь добивался, чтобы вместо этого с нее содрали кожу за измену. Это было вполне разумно, так как народ обожает смотреть на искусное обдирание кожи, и архиепископ в особенности, но к тому времени стало ясно, что наш мучитель не проявляет должной сообразительности, потому что он осудил ее как соучастницу.

– Оставьте мою подругу Перроннель в покое, – сказала она ему через некоторое время. – Я – Дева Гор. Я связана родственными отношениями с Транкавелями, я родила ребенка от бедного виконта, а потому мой мальчик имеет право на наследование половины земель Лангедока, а не это чудовище Транкавель, сводного брата которого я недавно прикончила в рукопашной схватке.

– Сдерите с нее кожу, – приказал архиепископ. – Начните с языка и не забудьте про ее кашель.

Он сказал про кашель и закашлялся сам, а потом снова изрек непроизносимое римское слово, употребляемое Чародеями. Ну что за племя были эти давно почившие волшебники и гиганты. Они знали, как поднимать огромные камни и складывать их в волшебную арку, но не смогли придумать более изящного слова для паперти моей бедной обреченной Мамли, для того места, о котором люди более позднего времени слагали баллады, славили в песнях, и, осмелюсь предположить, ангелы на Небесах поступали так же.

Однако время уже было позднее. Архиепископ Альби осушил чашу вина и позволил Жаку Перолю выпить воды. Мы же по-прежнему, как и на протяжении всего дня, томились от жажды, но ждать нам оставалось уже недолго. Они готовились приступить к рассмотрению моего дела.

Я с трудом могу припомнить подробности этого фарса. Они уже решили сжечь меня и содрать кожу или содрать кожу и сжечь и, возможно, высечь меня кнутом, по обвинении в соучастии. Я не видела никакого смысла отпираться. Я созналась во всем.

– Я – Перроннель, – сказала я, – дочь Транкавелей. Я Дева Гор. Но я не еретичка. Я верую в Иисуса Христа. Я верю в то, что он во плоти. Я верю…

– Явная лгунья, которая рассчитывает прикрыться верой. Содрать с нее кожу!

– И какую цель в данном случае преследует сдирание кожи, господин архиепископ?

– Оно излечит ее от мозолей, – ответил тот. – А также от бородавок и веснушек. – Архиепископ был умным человеком, но в Альби имелся неплохой виноградник, и он уже выпил несколько кубков.

Итак, нас передали в руки палачей. Бедный Ферблан! Что он должен был пережить в этот момент! Чувство своей полной несостоятельности и страха перед надвигающимся разоблачением?

– Он не умел даже как следует освежевать кролика, – заметил мой Бертран. – Или разрезать кусок жареной свинины без того, чтобы не выронить нож.

Когда я говорю «передали в руки палачей», то имею в виду, что нас снова заперли в погреб, но теперь полностью отдали на их попечение. Им теперь принадлежала наша одежда и мы сами тоже, однако им не позволялось развлекаться с женщинами – если только это не было платой за менее мучительную смерть. Странно, но когда смерть подступила к нам так близко, большинство женщин предпочло сохранить оставшееся время для себя. Даже ля Мамлон отказала им.

– Я никогда не путалась с палачами, – объяснила она Белибасту, – а если ко мне и приходил палач, то он оставлял свой топор снаружи, чтобы я не заметила. Я принимала цыган. Не возражала против бродячих жестянщиков. Но никогда не подпускала к себе тех, кто варил копыта и сдирал шкуру на живодерне. Я взяла это за правило. Так что ты не подходишь мне сразу по двум причинам.

Палачам пришлось считаться с ее желаниями. Долг требовал от них не причинять нам страданий в последние дни перед казнью, поскольку наказание есть наказание, и его нельзя усугублять, в крайнем случае его позволительно несколько облегчить. Так было принято и в суде короля Цезаря, у Гигантов и Чародеев: приговоренный к сорока ударам плетью получал лишь тридцать девять, ибо подразумевалось, что его мучители могли сбиться со счета. Точно так же недопустимо надругаться над женщиной и вообще обращаться с нею грубо. Поведший себя подобным образом нарушил бы таинство совершения приговора, а это было бы ужасно.

– Интересно, как они облегчат наше наказание? – спросила я моего друга. – Я имею в виду, не выходя за рамки предписаний.

– Возможно, они оставят тебе кожу на левом ухе, – предположил он и рассмеялся. – А в случае со мной, уверен, они не станут снимать покровы с моего горба.

Теперь мы расхохотались уже вдвоем. Ну разве это не великолепно – в тот момент, когда нас разденут, чтобы предать пытке, горб моего возлюбленного выпадет?

Нами двоими, конечно же, займутся уже под конец, нас – Деву и Горбуна – приберегут для самого последнего дня праздника. Можно представить, какого развлечения от нас ждут, хотя на самом деле мы не собираемся доставить такого удовольствия. Мне просто не терпелось увидеть разочарование этой черни от того, что они никогда не обнаружат сами, пока я им этого не скажу.

Итак, ярмарка была уже не за горами, а вместе с ней приближался день Святой Магдалины, с его кольцами, метаемыми в цель, акробатами, пирогами и всеобщим весельем. Правда, не обойдется также без молитв, постов и рыданий, но в целом день Святой Магдалины обещал быть веселым.

Сдирание кожи с живой женщины справедливо считается самым примечательным и красочным зрелищем, люди готовы проделать путь в много лиг, чтобы стать его очевидцами, и обсуждают его годами, если им посчастливилось увидеть такое хоть краешком глаза. Чего там только нет: барабаны, трубы, солдаты в форме, жаровни, подставки с великолепными ножами, значительные персоны, усевшиеся поближе, дабы уделить полное внимание женщине, зачастую ничем до этого не примечательной, но теперь ставшей на несколько часов объектом пристального интереса со стороны тысяч людей. Эта особа удостаивается такой славы, к которой стремится любой дворянин, о которой мечтает каждая молодая женщина, хотя редко кому из них посчастливится достигнуть желаемого. Жизнь ее приковывает к себе внимание многих людей. Столько подробностей этой жизни врежется им в память. Более того: умирая, она сознает, что и посмертно будет дарить людям удовольствие! Даже после того как вы перестанете извиваться и кричать под аккомпанемент гнусавой дудки и барабана, останется еще множество трюков, которые палач и его подручные, теперь уже в необыкновенно радующих глаз клоунских нарядах, проделают с вашей кожей на глазах у публики. И, подумать только, вы все это знаете заранее! Бык, к примеру, не способен испытать того же самого удовольствия, став парой перчаток.

Добавьте к этому еще один штрих – чтобы освежевать эту особу, ее вначале необходимо раздеть. Большинству мужчин, даже женатых, в противном случае не представилось бы возможности увидеть зрелище столь поучительное. Женщины, как правило, не позволяют себе обнажиться даже на короткий миг, боясь возбудиться и оказаться в неловком положении или опасаясь, что, слишком оголив себя, могут серьезно нарушить равновесие, сложившееся в природе. Даже если женщина переодевается, она старается, стаскивая одну вещь, одновременно натянуть на себя другую, оставшись недосягаемой для сквозняков и солнечных лучей. А здесь, при сдирании кожи, требуется, чтобы женщина была голой и совершенно нечувствительной к капризам погоды.

До нас доходила молва о том, что некоторые женщины купаются. Да, именно женщины, а не шлюхи, и – хуже того – раздеваются перед тем, как войти в воду, но все эти ужасные слухи в основном зарождались в Италии и в среде арабов, населявших Испанию. Пусть подобные привычки так и останутся достоянием тех мест, скажу я вам. Женщина, подобно тыкве, прекрасно чувствует себя в собственной коже и в собственном соку и может просуществовать так вечно, не подвергаясь вторжению извне.

Возможно, кому-то покажется странным, что я задерживаю внимание на подобных предметах. Но такова уж природа казни. Она проистекает из естественного порядка вещей и вызывает свободное блуждание мысли.

Журдену, личному палачу де Монфора, было поручено вывести первую из осужденных, и, по счастью, это не была одна из нас. Каждый час, удлиняющий нашу жизнь, драгоценен, и для меня стало бы невыносимым видеть столь скорую смерть Рукавички или Девушки-Рыбы, уже не говоря о том, что сдирание кожи всегда кажется преждевременным.

Палач де Монфора послал за молодой женщиной по имени Гразида, отчего она тут же пришла в уныние, спрашивая, почему бы одному из нас не пойти вместо нее и нельзя ли вместо нее освежевать какую-нибудь овцу – как будто заключение консистории архиепископа может быть отменено в результате такого нелепого предложения. Стражники сорвали с нее одежды и выволокли несчастную наружу на удавке, которая, как и в случае с телкой, делает всякую борьбу бесполезной.

В этом случае у добрых людей Альби явно отсутствовало представление о том, что уместно и подобающе. Они лишили бедняжку Гразиду одежды еще в стенах темницы, вместо того чтобы сделать то же самое на Соборной площади. Будучи жителями этого убогого городишки, они рассматривали наши одежды как жалованье палачей и потому предпочли оставить их внутри, не попортив, вместо того чтобы раздразнить толпу, заставив жертву раздеваться постепенно, доставляя всем удовольствие, – эта церемония, если ее умело проводить, способна занять несколько минут или даже добрых полчаса, когда женщина достаточно застенчива и хороша собой, а Гразида определенно относилась к таковым. Даже когда ее раздевали, бедняжка продолжала лепетать:

– А теперь пусть поскорее снимут с меня кожу, потому что я не вынесу, чтобы после этого кто-то видел меня в ней.

До нас донесся единственный крик, когда к ней прикоснулись ножом, крик настолько истошный, что он проник сквозь каменную кладку. А потом мы услышали, как разом ахнула толпа. Это не походило на обычный гул насмешек, прокатывающийся по толпе черни, если кто-то слишком рьяно протестует, не желая расставаться с собственным ухом, это был вздох глубокого разочарования, даже возмущения.

Больше не раздавалось ни криков, ни барабанной дроби, ни пронзительного завывания труб. Как правило, после того как жертва издаст свой первый вопль и толпа вкусит ее голос, начинает играть музыка – отчасти чтобы заглушить агонию, но в большей степени для того, чтобы создать должный настрой палачу, дабы он и его подручные могли полностью отдаться работе и выполнять ее твердой рукой. Одно неверное движение может порвать кожу – в конце концов у нас, женщин, она не бычья – и, хуже того, причинить жертве серьезные увечья, заставляя ее умереть раньше, чем подобает в том случае, если она хочет извлечь пользу из приобретенного опыта и достигнуть должной степени раскаяния.

Однако ничего похожего в данном случае не произошло. Не слышалось больше ни криков, ни звука труб и барабанов, лишь ропот толпы продолжал доноситься до нас, теперь уже настолько приглушенный, что сквозь него мы различили рыдания какой-то женщины, вероятно, Гразиды.

Рыдания эти слышались все более явственно. Она не кричала больше, но плач ее звучал все громче. Это казалось совершенно неестественным. Неужели она способна переносить ужасающие муки с таким самообладанием? Неужели толпа и ее палачи позволят ей умереть подобным образом? И проявилось ли так или иначе Божественное удовольствие или неодобрение? Неужели добрые люди Альби и окрестных деревень получили возможность наслаждаться мученичеством одной из тех, на ком покоился перст Всемогущего? Неужели Гразида обладает стоицизмом благословенных святых?

Плач ее звучал теперь очень громко и все нарастал, потому что раздавался все с более и более близкого расстояния. В следующий момент лязгнули дверные засовы, ее втолкнули к нам и позволили одеться. На левом плече ее кровь сочилась из неглубокого изогнутого надреза, сделанного с необыкновенной чувственностью. Как выражаются палачи: «Вначале поцелуй, а затем осыпь ласками». Поцелуй, естественно, заставил ее вскрикнуть, а затем она разрыдалась, приберегая силы для ласк, которые обещали стать более продолжительными, чем те знаки внимания, которые обычно в состоянии оказать мужчины.

Мы поспешили перевязать ее рану лоскутом, оторванным от одной из юбок ля Мамлон.

– Пошел дождь, – произнесла она, всхлипывая. – Надвигается буря. Всемогущий Бог пощадил меня до следующего утра. Никогда еще вечер не казался мне столь сладостным!

В этот момент в коридоре послышались шаги палачей, среди которых был и Железноликий. В голосах человека де Монфора и человека короля чувствовались раздражение и досада. Случившееся вынуждало их задержаться здесь еще на один день, в придачу к тем нескольким, о которых с ними уже договорились.

Железноликий выглядел намного бодрее – верный признак того, что здоровье его пошло на поправку.

– Ничего страшного, джентльмены, – хмыкнул он, – за лишний день работы нам заплатят дополнительно.

– В противном случае я оставлю эту сучку освежеванной наполовину, – пригрозил человек короля.

Мы услышали, как они зашли в комнату и притворили за собой дверь.

Палач – тоже человек, и потребности у него те же, что и у остальных людей. Христос признал бы это одним из первых. Палачу в его ремесле сопутствуют жара, смрад, грязь, раскаленное железо, вопли, засохшая кровь, кисловатый запах рвоты и люди, лишенные различных органов, так же как и органы, отделенные от людей. Если такой парень и решит когда-нибудь обратить свой взор на небеса, он увидит их сквозь перекладины виселиц, с дергающимися на их фоне пятками. Да, у палача тоже есть свои потребности, и первейшая из них – бадья с вином.

Мы слышали стон Белибаста. Мы слышали храп Журдена. Затем раздался голос Ферблана – он был словно пила, зажатая в сыром бревне, словно топор, увязнувший в сучковатом полене, словно напильник, скребущий по старому железу. Услышав этот голос, мы тут же принялись осыпать Железноликого проклятиями. Он напоил своих коллег и наверняка сделал их придирчивыми. Рассерженный мужчина, так же, как и мужчина, употребляющий крепкие напитки, становится неуравновешенным. А Гразиде завтра потребуется от них уравновешенность. Так же, как и Вюизанде. Так же, как и всем остальным.

Дверь в комнате палачей открылась – Журдена послали за выпивкой.

– Он просто дурак, – услышала я слова Железноликого. – Милый, добрый, богобоязненный, но тем не менее идиот.

Журден вернулся из комнаты для стражи со вновь наполненной вином бадьей, и дверь закрылась, оставив нас с запахом сладостей, чеснока и винных паров, обычным для этих бесхитростных душ.

Вот дверь открылась снова, и они отправили за вином Белибаста.

– Он дурак, – сказал Железноликий. – Прямодушный, честный, но тем не менее кретин.

– В рыбной корзине и то попадаются твари поумнее, – согласился Журден. – И не такие вонючие.

Послышались шаги Белибаста, отягощенного бадьей, и Бертран предложил облегчить ее, отлив часть содержимого нам, поскольку с тех пор, как Мамли прекратила работать, мы перестали получать вино.

– Что? Вот это? – переспросил королевский топорных дел мастер, с облегчением ставя бадью на пол. – Нет, я не позволю, чтобы заключенные это пили. – Он снова поднял бадью и поднес ее к нашей решетке. – Это продукт перегонки, чистейший напиток, крепкий, как арманьяк. Достаточно понюхать его, и твой горб сморщится. – И он утащил бадью. На этот раз дверь осталась открытой.

Лучше бы они ее заперли. Эти мучители, похожие, словно близнецы, эти искусные мастера обсуждали тонкости своего ремесла и то, как они поступят с нами назавтра и в последующие дни.

– Я начну с головы, а точнее – с левого уха, – объявил Белибаст.

– А я как полагается – со ступни, с ее пальцев. – Журден оставался непреклонен в своем мнении. – Сдирая женщине кожу с лица, ты тем самым сразу портишь ее вид, делаешь ее маловыразительной и тем самым лишаешь удовольствия толпу.

Между ними возникла небольшая, достаточно беззлобная перебранка, из тех, когда знаешь – даже если один из спорящих отвесит другому оплеуху, он сделает это в шутку.

– Ну, а теперь расскажи-ка нам, Ферблан, слуга испанского короля, как ты станешь сдирать кожу с этих Дев Гор, не важно с какой – с толстой или худой.

– Да, Ферблан, расскажи.

Ферблан помешкал с ответом, и когда он наконец заговорил, голос его звучал устало.

– Я начну с того, что сделаю пару перчаток из ее рук, и вы натянете их себе на пальцы.

– А что ты собираешься сделать из ее… (Я не вижу никакой необходимости приводить здесь это слово, и, несомненно, многим людям станет больно от того, что истязатель де Монфора вообще его знал, или что верховный палач короля Парижского слышал его в своей жизни достаточно часто, чтобы тут же понять, о чем идет речь.)

Ферблан ничего не сказал на это, несомненно осознавая, что я его слышу. А потому Журден продолжал упорствовать:

– А он скрытный парень, этот Диего. Он рассказал нам, что собирается сделать из этих женщин, но умолчал, откуда собирается начать – с руки или с ноги.

– Да, выскажи нам свое мнение, испанец. А не то мы не позволим тебе участвовать в нашем таинстве. Откуда ты начнешь, когда возьмешься за Деву Гор?

Мне давно следовало знать, что если дело касается моей персоны, то Железноликий при обсуждении данных вещей проявляет дерзость, если не сказать – бесстыдство, от которых меня просто передергивает.

– Когда я займусь одной из них, или другой – это уж как повезет, то не стану начинать с головы или с пальцев ног и в первую очередь потому, что она женщина. – Теперь он полностью завладел нашим вниманием, не говоря уже о палачах, и стражники остановились возле него, чтобы выпить вина и тоже послушать. – Размышляя о женщине, вы понимаете, что она изначально задумана для ножа, и приходите к заключению, что, сдирая с нее кожу, в точности осуществляете намерения Господа. – Он отхлебнул немного aqua-vitae, или то, что я приняла за нее, из бадьи, принесенной Белибастом. – Я вот о чем. Мужчина являет собой целостное творение, и тело его цельно, в то время как женщина имеет сочленение и таким образом изначально она разделена на части. – Мы услышали, как он отпил еще немного.

– Значит, ты начнешь разделывать женщину оттуда?

Он отпил еще, шумно втягивая жидкость через решетку.

– А почему не мужчину?

– Потому что у мужчины нет ничего подобного, – произнес Журден со смешком. – Точно так же я начинаю разделывать какого-нибудь парня оттуда, чтобы он попрыгал как следует со свежими силами, пока еще что-то чувствует. Если этого не сделать, то все Адамово, что в нем есть, пропадет впустую, и ты поступишь с ним как с женщиной, если не уважишь толпу и не начнешь разделывать его оттуда.

– Теперь, брат, ты противоречишь сам себе, – пробурчал Железноликий. Мы слышали, как он приближался к нам, звякая доспехами.

– Куда ты собрался, Ферблан?

– Опорожнить свои ноги. Они уже достаточно пьяны.

Последнее относилось к Белибасту и Журдену, большинству стражников и еще раз к Журдену и Белибасту, принявшимся с удвоенной скоростью поглощать со дна бадьи остатки горячительного напитка. Они к этому времени упились настолько, что принимали непристойности Железноликого за свои собственные.

– Теперь, брат… Теперь, брат, – бормотал Белибаст, – ты противоречишь сам себе, как сказал Диего.

– Противоречу сам себе? Я сказал, что сдеру с него кожу там, и сдеру с него кожу там. В чем же противоречие?

– Ты сказал, что женщина отличается от мужчины, и мужчина, конечно, благороднее, но ты обращаешься с ними без всякого различия. Ты отказываешь им в этом различии, вот в чем твое противоречие.

– Да, в этом твое противоречие, – откликнулся Железноликий. Он вернулся, позвякивая, с очередной бадьей, из которой уже угостил стражников.

– Их различие делает их разными, тупица. А не мое умелое сдирание кожи.

Белибаст теперь говорил очень медленно. Или это был Журден? Но кто бы это ни был, он обращался к тугоухим и ветренноголовым, а закончил свою фразу через нос. Всхрап долго старался вырваться на свободу, потом оставил свои попытки, и его тут же сменил следующий.

Стражники заснули так, как и положено подобным людям – по-скотски.

Железноликий отпер нашу дверь и передал Бертрану деревянный молоток и клин.

– Сбей с них то железо, что висит на ногах, – сказал он. – Наручные оковы мы сломаем позже, как только уйдем отсюда. – Когда мы перешагивали через стражников, он заметил: – Я уж думал, эти дураки никогда не заснут. Они прикончили весь чистый спирт, белладонну и наперстянку, что мне удалось собрать.

Ночь опустилась на землю, как это всегда случается, пока пьяные мужчины ведут между собой беседу.

Мы забрали лошадей наших тюремщиков. Это были люди Ги де Сореза, которые теперь уже не являлись таковыми, если Железноликий сказал нам правду. Лошади стояли на привязи во дворе, и Железноликий уже оседлал их, когда выходил якобы опорожнить ноги. Сам он приехал сюда на Нано, и я не стала тут же требовать обратно своего милого старого дружочка: Жестяные Ноги нуждался в крепком, надежном скакуне.

Мы направились к холмам. Никто не стал бы искать нас в ландах, и здесь мы могли задержаться на некоторое время. А затем Бертран собирался представить меня Сервианам в качестве своей суженой. Перестав называться Жиббю Горбуном, он лишился имени, и я, став его женой, тоже сделалась безымянной. Женщина всегда безымянна.

Будем ли мы жить на мельнице под защитой сеньоров Сервианов или в одном из уголков замка – кто знает? Надеюсь, что на мельнице, потому что я намеревалась оставить Мамли и остальных возле себя, хотя там, где поселяется ля Мамлон, всегда слишком людно.

Что же касается Гразиды, Земляничного Личика и остальных, я не берусь предсказывать, как долго Железноликий будет способен выполнять свое обещание приносить радость шести молодым женщинам и удовлетворится ли им Гийометт. В описываемый момент все они горели желанием попробовать. Как заметил мой Бертран, это не так много, поскольку Ферблан долгое время ходил в монахах и семени у него хватит на каждую, а когда люди, подобно нам, совсем недавно вернулись к жизни, то в ней не остается места для ревности, по крайней мере первые день-два.

В настоящее же время некоторые из нас, будучи крестьянками и дурами, уже беременны. Я с тревогой ожидаю – не родится ли кто-то из деток с хвостами и оленьими ушками. Подозреваю, их матери думают о том же самом.