– Я четыре с половиной года ждала этого Горбуна, – сказала Гийометт.

– И вот в первый раз, когда он снимает свой горб, угадай, кому он достается?

Она не сердилась. Нам оставалось лишь одно – путешествовать до тех пор, пока мы не отыщем Железноликого, и к этому добавить было нечего. Я знала, что путь предстоит долгий. Мы видели Ферблана рассыпавшимся на части, и гордость его вряд ли могла с этим смириться, судя по тому, что мы узнали о нем сами и о чем слышали от Доминика.

В Требе мы расспрашивали о рыцаре в необычных доспехах, о рыцаре, сидящем верхом на мерине.

Люди только насмехались над нами.

– Это был не рыцарь, – возражали они, – а главный палач испанского короля. Видели бы вы его латы. Ноги его спрятаны в диковинные трубки, а нагрудник и вовсе не поддается описанию. Меч его просто чудо – с кислотными разводами, украшенный ивовыми прутьями и перьями.

– В какую сторону он держал путь?

– Разве о подобном человеке это можно знать? Теперь, когда король его мертв, он ищет себе работу. Для такого всегда найдется занятие. Однако нас удивило, что он странствует в одиночестве. Обычно палачи передвигаются парами, чтобы в случае чего постоять за себя. Друзей-то у них нет. А вы-то кто такие?

– Его друзья.

– Простите, но нам после таких слов плюнуть хочется.

На вторую ночь, как выяснилось, он останавливался в Монтолье. Одна вдова уступила ему краешек своей кровати и предложила пищу. Он же хотел лишь вина и оказался слишком слаб, чтобы выпить много – довольно быстро свалился пьяным. Когда она пришла, чтобы помочь ему добраться до постели, постоялец, заключенный в доспехи, попытался ее обнять. Мужчин она в своей жизни знавала предостаточно – муж ее умер и брат его тоже, и после долгих уговоров ей удалось забросить его на кровать.

По ее словам, он оказался легким, как пара жердей. Отсюда она заключила, что некая часть его отсутствовала. И позднее убедилась в правильности своих догадок.

Мы попросили уточнить, что она имеет в виду, но вдовушка внезапно помрачнела и дальнейшие расспросы ни к чему не привели. Когда же мы пытались узнать, что произошло наутро, она попеременно становилась то угрюмой, то застенчивой.

– Хвала Господу, при дневном свете он окреп, – посмеивался Бертран, когда мы отъезжали.

– Она обнаружила, что в теле его отсутствует гораздо меньше частей, нежели ей показалось вначале, – прокомментировала Гийометт. В голосе ее, как и у Бертрана, слышалось облегчение.

Я подумала было, что Ферблан оставил свое бахвальство и не выдает себя больше за палача, но он снова назвался таковым перед вдовой, даже опившись вином, и, кажется, собирался продолжать в том же духе, а это явно становилось небезопасно.

– Он представился как лорд Главный Топорник испанских королей, хотя, когда забрался под мое одеяло, мне показалось, что его собственные конечности в свое время лежали на плахе.

Вот что значит побывать замужем. В течение одной ночи она проявила больше любопытства, нежели я позволила себе за долгих четыре года. Она проникла едва ли не в каждую его тайну, узнала, что его четвертовали, но не до конца. Что же касается его ужасного лица, то в темноте таких подробностей не разглядишь.

Мы скакали лесами, расположенными выше Сессака. Бушар находился внутри замка, и у меня не было ни малейшего желания выманить наружу столь доблестного воина.

Точно так же нам не хотелось столкнуться с волками и прочими диким существами, окружавшими Черную Гору, а потому мы торопились, надеясь найти пристанище в Ревеле. Добравшись туда, мы остановились у кузнеца, поскольку такие люди сытно едят и располагают стойлами для лошадей.

Здесь нас ожидала новость, которой придавали еще больший вкус вино и жареная свинина. Испанский палач опередил нас всего лишь на пять минут. Хозяин, угощавший нас, залатал его надломленную шпору и выправил небольшую вмятину на железном башмаке за пять минут до того, как мы сделали остановку. Мы пропировали целых пять часов, я – со своим возлюбленным, он – с двумя женщинами.

Празднество наше протекало счастливейшим образом, как и все, что совершается по любви. Теперь уже Железноликий путешествовал не в одиночку. Люди его профессии всегда разъезжают парами, как нам объяснили в Требе. А потому Железноликий тоже подыскал себе пару. Парижский палач, или личный королевский палач – никто не знал его точного титула, – ехал в Альби вместе с собственным палачом Симона де Монфора. Наш милый лгунишка, действуя в своей обычной манере, сумел снискать себе расположение, и теперь наверняка поднимал кубок за тайны их мастерства, если, конечно, к этому гнусному занятию применимо слово «тайна» или даже «ремесло».

– И что теперь? – поинтересовалась я. Обзаведясь мужчиной, я перестала жить собственным умом.

– Теперь нам лучше повременить до утра, – ответил Бертран. – Мы не можем погнаться за такой парочкой. Одного из нас арестуют, и вовсе не обязательно Ферблан.

– Да, – вздохнула Гийометт. – Лучше повременить до утра.

Еще бы ей не вздыхать. Кровать-то для нас приготовили всего одну. Хотя Бертран по-прежнему путешествовал с горбом – а иначе чем бы он заполнял свой плащ? – теперь, когда мы знали, что под одеждой его не скрывается зловещего уродливого нароста, ничто не препятствовало ему воспользоваться общим одеялом.

Я поместила Гийометт с одного края, его – с другого, а сама устроилась посредине. Допустив Бертрана де Сервиана в свою свиту, я оказалась абсолютно права. Не ошиблась я и распределив подобным образом места на нашем ложе. Мужчинам случается спать с женщинами, даже с женщинами незнакомыми, но при этом их разделяют связки чеснока или, еще предпочтительнее, обнаженные мечи.

К описываемому моменту я уже оправилась после зелья Собачьей Шкуры, и, хотя эта отрава позволила мне развязать язык Горбуну и разоблачить его как моего Фантома, а Фантома – как моего мужчину, я сохраняла уверенность в том, что все остальные события позапрошлой ночи, от вскрытия моего пояса целомудрия до неких пертурбаций, случившихся с Primum Mobile, имели место лишь во сне, а потому к ним следует относиться соответственно.

Возлюбленный же мой думал иначе. Вначале мне пришлось бороться с его руками, потом с его губами, затем с той самой штукой, которой он на моих глазах поклонялся в Каркассоне и с которой я управлялась у подножия Алариха в своих никак не выветривающихся из памяти фантазиях, вызывающих новый прилив желания, а вслед за всем этим раздался такой горячий шепот, в котором его «да» перемежались с моими «нет», что Гийометт сердито пробурчала:

– Если вам не терпится поспорить друг с другом, делайте это с закрытыми ртами.

Совет ее можно признать великолепным, если только не принимать во внимание, что он, как и прочие хорошие вещи, тут же ставит женщину в невыгодное положение.

Приняв мое молчание за выражение согласия, Бертран, или Жиббю, или мой безгорбый Горбун – я использовала все три имени, принялся трясти меня как грушу, найдя, наконец, куда поместить свое острие. Меня охватила радость, столь же сильная, как та, которую я прежде ощущала во сне, однако на сей раз, из-за жара и смущения, вызванного необходимостью делить с кем-то свое ложе, я подметила некоторые подробности, ускользавшие от меня в росяной прохладе и в темном омуте сновидений. Гийометт со вздохом повернулась ко мне спиной, когда тело мое подверглось любовному вливанию свернувшегося молока и внезапно стало источать резкий запах щавеля. Меня одарили тем, что бык дает, а корова получает от него, и если накануне я еще и оставалась девственницей, то теперь уж определенно перестала ею быть.

В результате я оказалась перед проблемой, упоминание о которой вы можете счесть за грубость. Как оставить моего возлюбленного в одиночестве хотя бы на один момент на этой общей кровати, если физиологические потребности вынудят меня присесть в углу? Хуже того, поскольку подруга моя, Гийометт, о которой мы с такой легкостью забыли, лишь притворялась, будто она дремлет, лежа в пене возле меня, то как сохранить достаточно бдительности, чтобы воспрепятствовать моему наезднику спешиться с неподобающей стороны?

О если бы все жизненные проблемы были столь тривиальны! Я была начеку лишь вполовину, когда послышался шум, издаваемый всадниками.

На двор к кузнецу постоянно приводят лошадей, но только не по глухим тропам, пролегающим у подножия Черной Горы. К тому же вряд ли кому-то вздумается делать это далеко за полночь и вдвадцатером.

Я попыталась выпрыгнуть из кровати. Но не смогла, придавленная весом своего возлюбленного, явно предпочитавшего меня своей подушке. Как говаривала матушка: «От всего этого добра не жди». Так оно и случилось. Вслед за цоканьем копыт раздался лязг извлекаемых из ножен мечей.

Гийометт уже была на ногах и теперь в темноте пыталась натянуть тетиву на лук. Бертран же проявил некоторую медлительность, став еще одним мужчиной, испорченным любовью. Вместо того чтобы прикалывать нежданных визитеров друг к другу попарно, заставляя одного упираться лопатками в ключицы другого, пока они поднимались по лестнице, он позволил вошедшим схватить себя, запутавшись в широченных штанах, называемых северянами «garguesues» в тех случаях, если они вообще удосуживаются упомянуть этот предмет своей одежды.

Гийометт подстрелила двоих парней, напавших на нас, но не нанизав на одну стрелу, а пробив двумя меткими выстрелами их трахеи.

Они истекали пузырящейся пеной, не желая умирать слишком скоро. Зрелище это весьма огорчило их товарищей. К тому моменту Бертран наконец справился со штанинами и натянул тетиву на луке. Посчитав его виновником случившегося, оставшиеся в живых бросились на него, собираясь снести голову и затем растоптать, оставив от него лишь мокрое место.

Я уже схватилась за меч, однако Гийометт, совершенно раздетая, имела при себе лишь кинжал. Пользуясь тем, что оказалось под рукой, мы сделали все возможное, защищая Бертрана, и выдерживали натиск нападавших в течение минуты или даже больше, основательно забрызгав кровью стены и кровать. В результате у него появилось несколько порезов на губах и синяки под глазами. Я заметила по паре того и другого и на физиономии Гийометт, у меня же один глаз заплыл и ничего не видел.

К этому времени сопротивление наше было окончательно сломлено, и нас, полуголых, поволокли вниз по лестнице из комнаты над большой кузницей, в свое время служившей кладовой, а еще раньше – хлевом для овец, где мы расположились было на ночлег. В кузнице мы обнаружили кузнеца, ожидавшего нас в обществе Амори де Монфора и Ги де Сореза, местного барона, чей замок стоял довольно близко от Ревеля. Кузнец, оказывается, оставив нас в доме, поскакал к Сорезу. Сорез вначале повел своих людей в Сессак, видимо, претендуя на вознаграждение, а Амори отправился в путь, взяв с собой для большей численности кое-кого из людей своего дяди, Бушара де Марли. Они также прихватили с собой местного епископа.

– Я располагаю грамотами, предписывающими арестовать вас, – напомнил нам Амори де Монфор. – Они скреплены печатью, на которой отчетливо начертан смертный приговор. Я мог бы повесить вас прямо сейчас. Или сжечь завтра. Однако все сочли бы подобную участь для вас слишком счастливой.

– Эти мерзавцы – наши, – вступил в разговор Ги де Сорез, – и должны пройти через столь неприятную процедуру, как епископский суд.

– Как видите, христианство, слава Богу, еще не окончательно почило на Юге. По всему Лангедоку встречаются подобные дворяне…

– Более стремящиеся к золоту, нежели к Богу, – перебила я. – Я тоже христианка, но не из тех, что способны предать друзей за мешочек серебра из рук де Монфора.

– Я тоже часто ею становлюсь, – заверила Гийометт, – поскольку исправно посещаю воскресные и праздничные мессы.

Лишь Бертран, лежащий в беспамятстве у наших ног, не произнес ни слова.

– А этого Горбуна тоже ожидает награда, – заметил Ги де Сорез, – не важно, мертв он или только лишился чувств. Закуйте его в кандалы. И остальных тоже.

Кузнец направился к стене, за несколькими цепями.

– Я бы предпочел допросить женщин без посторонних, – сказал епископ, не в силах оторвать взгляд от Гийометт, на которой не было ничего, кроме пояса с кинжалом.

– Я знаю вас, Жак Пероль, – сказала Гийометт. – Вам уже приходилось допрашивать меня, имея в своем ведении приход в Монтаньяке. Тогда вы из меня буквально душу вытрясли. И сейчас вряд ли найдете что-то новое.

Замечание ее вызвало смех у людей де Монфора, но прозвучало оно уже после того, как кузнец опутал ее четырехконечной цепью.

– Я – дочь Транкавелей, – заявила я. – И нравится вам это или нет, де Сорез, но не в вашей власти и не во власти епископского суда решать мою участь.

– Это сущая правда, Перроннель с Гор, я не настолько влиятелен, – ответил Жак Пероль, одновременно притягивая к себе Гийометт с помощью цепи, обвившей ее руки и ноги. – Однако я обладаю достаточным весом, чтобы преследовать незаконнорожденную дегенератку, плод греховных утех, каковой ты и являешься.

– Я дочь своей матери, – возразила я, – а мать моя – из рода Транкавелей.

– Да, мать твоя была женщиной. Остается только спросить, какой она была женщиной.

К этому моменту кузнец изготовил четыре металлические полоски для моих запястий и лодыжек и еще четыре для моего дружка Бертрана. Истекая потом из-за пышущего жаром горна, он принялся прилаживать на нас цепи.

– В качестве вознаграждения за эти амулеты я оставлю себе ваши мечи, – глумился он, – а за стол и кров вам придется оставить в залог лошадей. – И, подмигнув слезящимся глазом, добавил: – Но только в том случае, если вы не собираетесь возвращаться. – Шутка показалась кузнецу удачной. И он повторил ее еще раз: – Только в том случае, если вы не собираетесь возвращаться.

Заковав нас, он занялся теперь лежавшим на полу Бертраном и сказал, подыгрывая Ги де Сорезу:

– Ничего себе троица – две могущественные ведьмы и колдун. Где это видано, чтобы горбун не был колдуном?

– Отец мой придерживается того же мнения, – согласился Амори. Он принялся разглагольствовать о палачах и торговле трупами. – Эти люди работают на анатомов и некромантов, а сами являются исчадиями тьмы.

– Смотри, как бы я не превратила тебя в улитку, – пригрозила я. – Ты такой же скользкий, как улитка или те слизняки, что ползают по полю брани.

Разговор этот не имел ни малейшего смысла. Я знала: очень скоро один из них изобьет меня так, что мой второй глаз тоже закроется.

На протяжении всего этого времени из соседней комнаты – кухни, как я полагаю, – до меня доносились крики и протестующие возгласы Гийометт. Неужели крестовый поход окончится для меня тем же самым, чем и начался, неужели воплям истязаемой женщины суждено несмолкаемым эхом отзываться в моих ушах?

– Ты ведь де Монфор, – обратилась я к молодому Амори.

Он кивнул, несколько настороженно, но не в силах скрыть своего ликования.

– Ты тоже носишь какое-то имя, – сказала я теперь уже Ги де Сорезу.

– И вы будете стоять сложа руки, пока этот святоша разыгрывает из себя исповедника перед беззащитной женщиной? Так кто из нас еретик?

Барон Ги ничего не ответил, но люди его избегали встречаться со мной взглядами. Амори де Монфор подошел к кухонной двери.

– Выходи, Жак, – позвал он. – В Сессаке варят отличный глинтвейн, готов поклясться, что он – панацея от всех болезней. Оставь дьяволу его работу.

Мы провели мучительную ночь – всех троих привязали цепями к кольцам в стене, предназначенным для лошадей. Однако все на свете не так плохо, как оно кажется вначале. Гийометт не причинили вреда, по крайней мере этого не сделал ее епископ.

– Он просто несносен в своей похотливости, – заявила она. – Я не раз ублажала его, когда он еще ведал нашим приходом, и всегда сидела паинькой на коленях святого отца. Но тогда все это происходило небесплатно. Он отпускал мне грехи. А я нуждаюсь в отпущении грехов. Сегодня вечером же он не предложил ничего взамен.

Бертран проснулся под утро.

– Я счел самым благоразумным признать поражение, – объяснил он и снова уснул. К тому времени, когда сторожа наши были уже на ногах и кузница наполнилась их гомоном, он приоткрыл один глаз и изрек: – Жаль, что мне не удалось умереть под именем Жиббю Горбуна. Или по крайней мере под именем Жиббю. Так не хотелось бы сделать историю рода Сервианов еще более печальной.

Поняв, что он уже приготовился к смерти, я сникла окончательно.

Чуть позже из кухни появилась жена кузнеца, которая принесла нам хлеб и похлебку. Вначале она выглядела смущенной, но, увидев, что с нами сделали, бросилась, как и подобало женщине в такой ситуации, за нашей одеждой и иголкой с ниткой, чтобы несколькими стежками закрепить ее на нас поверх цепей.

Думаю, предательство мужа потрясло ее независимо от количества монет, которым оно было оплачено. Полагаю также, что, подобно большинству женщин, ей нечасто доводилось видеть голых мужчин, а женщин и подавно.

– Они решили было, что вы на лошадях, – сказал кузнец, войдя в комнату. – Но я разъяснил, что никто из вас не прибыл сюда верхом, а потому они раздобыли для вас повозку. – Он подошел, чтобы высвободить наши цепи из колец.

– Цепи эти необычайно удобны, – заверил он. – Безусловно, они гораздо лучше, чем вы заслужили. В них вы сможете даже есть и чесаться, а также отправлять прочие телесные надобности.

Явился Ги де Сорез, чтобы сообщить – наше дело принято к слушанию в Епископском суде в Альби. Подобные суды находят виновными всех без исключения, и излюбленный их приговор – сжигание на костре.

Ни одна повозка не способна добраться до Альби, если путь пролегает через Кастр и к тому же незадолго до того прошел дождь. Однако, располагая парой хороших пристяжных, они потащили нас туда на санях.

– Да мы и пешком бы добрались быстрее, – посетовала я в разговоре с товарищами.

– Все это затеяли, чтобы выставить нас в дурацком свете, – сказала Гийометт.

– В суде мы будем стоять без цепей, – пообещал Жиббю. – По такому случаю нас раскуют.

Находясь в такой толпе воинов, я не видела никакой возможности избежать Епископского Суда. Но, по крайней мере, речи моего возлюбленного звучали обнадеживающе, и в этом я нашла хоть какое-то утешение.

Наша поездка или, точнее сказать, перетаскивание нас волоком в Альби, вначале просто причинявшее неудобства, очень скоро превратилось в нестерпимую пытку, повергнув нас в состояние, близкое к агонии. Берусь утверждать, что в конце пути нас ожидало не меньше булыжников, ухабов и рытвин, нежели в его начале, и если одна такая неровность лишь напоминает о радости, испытанной вами в детстве, когда папа катал вас на коленях, то, подскочив в повозке тысячу раз, вы чувствуете, как на теле вашем медленно наливается кровью синяк. На исходе первого дня, проведенного в розвальнях, я уже жалела, что в свое время Раймон де Брусе не выломала у меня хребет. Потому что к вечеру эта часть тела вряд ли представляла для меня хоть какую-то пользу, а ночью причинила мне невероятные мучения.

Они приковывали нас к саням в сидячем положении, а ночью мы просто повисали, прикованные к стене стоя, как правило, цепями для лошадей, а потому не имели возможности отдохнуть ни в дороге, ни во время привалов.

Обычно помещения, где люди содержат животных, изобилуют гнусом и сипухами, привлеченными сыростью заплесневелых досок. Там также водится блоха в компании со своей доброй приятельницей вошью, к которым наведывается из провинции их кузен – клещ. В отсутствие животных эти твари ищут равноценной замены. Они начинают с вашей шеи и мочек ушей, и к тому моменту, когда кто-то из них доберется до соседей и возвестит о своей находке, пастбища эти либо переполнены, либо истощены, а потому вновь прибывшим остается лишь вгрызаться в такие места, которые матушка и Констанс де Кулобр запрещали мне даже упоминать.

Не то что бы они по-настоящему наслаждались вами. Подбрюшье даже самой захудалой лошаденки оказалось бы для них гораздо предпочтительней, а потому они немилосердно впиваются в ваше тело, выражая таким образом свою досаду.

По меньшей мере три дня потребовалось Ги де Сорезу и его пристяжным, чтобы дотащить нас до Альби. По пути мы миновали множество деревушек, слишком гнусных, чтобы о них упоминать. Люди, жившие там, выбегали из домов – либо их выгоняли наружу люди де Сореза, чтобы с угрюмым видом наблюдать за нашей процессией, состоящей из всадников и ломовых лошадей, со скрипом волокущих за собой сани. Поскольку людям этим говорили, что нас везут в Альби на сожжение, они совсем обнаглели и швыряли в нас всякую гадость: гнилые овощи, отжатый виноград и тому подобное.

В одном из таких местечек – кажется, в Каюзаке – не нашлось ничего, кроме камней, но население деревни состояло по большей части из детей и пьяных безмозглых людей, их породивших. Молодежь понятия не имела о том, что значит вести себя подобающим образом, особенно мужская ее часть, вплоть до людей примерно двадцатипятилетнего возраста. Камень – довольно опасное метательное орудие, и если вся деревня разом примется ими швыряться, да еще с близкого расстояния, то увернуться очень и очень непросто.

Вмешавшийся в дело Ги де Сорез самым беспощадным образом пресек эти бесчинства, хотя его же люди их и спровоцировали, да к тому же выполняя его собственные распоряжения. То ли он понял, что из-за подобной вспышки гнева пропадет всякая необходимость в судилище и палаче, то ли один из камней угодил в крестец его скакуну – кто знает?

– А я подумал было, что тебе разможжат лицо прежде, чем я смогу снова его поцеловать, – произнес Бертран окровавленными губами.

– А как насчет того, чтобы поцеловать меня? – поинтересовалась у него Гийометт. После избиения, которое учинили над нами той ночью люди де Сореза, мы представляли собой довольно живописное трио – разбитые губы припухли, вокруг заплывших глаз появилась синяя кайма, которая обычно сохраняется около месяца, придавая лицу зловещее выражение. – Так что, поцелует меня кто-нибудь? – вопрошала эта отважная молодая женщина, хотя нас, закованных в цепи, усадили спина к спине, и никто не мог никого поцеловать, даже развернув голову в обратную сторону.

– Поцелуй на людях – один из самых развратных поступков, – напомнила я. – Особенно поцелуй между мужчиной и женщиной.

– Я вовсе не против, чтобы меня сочли развратной, но при этом оставили в живых, – возразила Гийометт. – Хотелось бы побыть развратницей еще с сотню лет.

– В качестве Немого она мне больше была по нраву, – заметил Бертран.

Мы въезжали в Кастр, место, о значении которого я уже упоминала, не имея возможности уложить волосы и хоть как-то привести себя в порядок.

У многих жителей Кастра мое имя не сходило с уст. Молва о нашем приближении и моей репутации уже достигла этого места.

Все это привело к тому, что по прибытии нас окружила разгневанная толпа. Им не хотелось плеваться в нас или швыряться камнями. Им хотелось вздернуть нас, не сходя с этого места, немедленно и даже не отвязывая от саней. Вернее, как мне удалось разобрать в жутком гомоне, повесить собирались только меня, но привязанную к саням, на которых останутся двое моих друзей.

Следует заметить – услышав, что Бертрану и Гийометт собираются причинить меньший вред, чем мне самой, я испытала некоторое облегчение, но с другой стороны, задумалась о прочности собственного горла и о той тяжести, которую ему предстояло выдержать.

Кроме того, столкнувшись со столь оскорбительным отношением к собственной персоне, я испытала чувство горечи. Не я ли совершала ради них подвиги, не я ли пыталась вдохновить Лангедок и Раймунда Тулузского на деяния еще более значительные?

Очевидно, именно это и стало причиной их ненависти ко мне. Я – будучи всего-навсего женщиной – попыталась вмешаться в ход Истории. Я занималась политикой с такой легкостью, словно замешивала тесто для пирога – и вот что из этого вышло.

За свою жизнь я не испекла ни одного пирога, но, сказав им об этом, вызвала лишь новый прилив ярости, особенно у женщин.

В конце концов воины де Сореза оттеснили толпу, однако позволили при этом обмениваться мнениями, высовываясь из-за лошадиных задниц.

Вот как виделись собравшимся события. Когда местные бароны Лангедока сидели в своих замках, им жилось неплохо. Они знали, где находятся. После того как бароны Симона де Монфора вышвырнули местных баронов из замков и поселились там сами, опять-таки им жилось неплохо. Чего им меньше всего хотелось, так это новой резни и каких-либо перемен. Они знали, где находятся. Неудачи обрушиваются на нас, подчиняясь некоему циклу, столь же строго выверенному, как и курс небесных светил. Люди, жаждущие резни и каких-либо перемен, вызывают брожение в умах, и с ними лучше не иметь никаких дел. Но те люди, которые хотят повернуть события вспять, еще хуже, ибо ничто в жизни не остается неизменным. Взгляните на бабочку. Цыпленок не может забраться обратно в яйцо, и только дурак попытался бы его к этому принудить. И вот теперь, не имея возможности расправиться со мной собственноручно, они желали мне зеленых веток, сырых поленьев и медленного огня.

Толпа больше не преграждала нам путь, позволив саням проследовать в центр Кастра. В нас даже перестали швырять всяческую гадость. Нечто другое завладело их вниманием. Нечто, вызывавшее одобрительные возгласы.

Остановившись на ночлег в доме конюха, а не кузнеца, мы лишились такого блага, как теплый очаг. Снова нас оставили в подвешенном состоянии, прикрепив цепи к кольцам для лошадей, и мы провели несколько мучительных часов.

Люди Ги де Сореза не обманулись в своих ожиданиях. Подвесить человека на цепях к кольцам для лошадей означает полностью сломить его волю. Человек испытывает постоянное неудобство. Он не может заснуть. Он полностью у них в руках.

Перед самой сменой караула, когда наш стражник уже собирался сходить посмотреть, как его хозяин станет осушать чашу с aqua-vitae, он умиротворенно поделился с нами новостью:

– Мы бы заперли вас в городской тюрьме, да только она переполнена шлюхами.

– Мы бы и сами не прочь там оказаться, – ответил Бертран. Он выказывал грубость, с которой не так-то просто смириться, если речь идет о возлюбленном.

– Точнее говоря, их там трое. Но больше и не надо. Их везут в Альби, чтобы судить по обвинению в колдовстве. Так же, как и вас.

– Мы – единственные шлюхи, которых собираются судить за колдовство, – настаивал Бертран. – Слухи, дошедшие до тебя, неверны! – Человеку, носящему на спине горб, позволительно говорить подобные вещи. Хотя лучше бы он этого не делал.

– Одна из шлюх, что сидят там, готова раздвинуть ноги перед любым, кто принесет им каравай хлеба и кувшин вина, – продолжал наш тюремщик. – Может быть, какая-нибудь из вас или сразу обе тоже не прочь, чтобы с ними так обошлись?

За этими словами последовало молчание, не нарушенное даже Бертраном.

– Ну, тогда никаких поблажек и никакого супа, – бросил тюремщик на ходу, оставив нас висеть закованными в железо.

До крайности невеселую ночь провели мы в Кастре. Все ночи тоскливы для людей, которых держат подвешенными на цепях, словно паруса на причале, до тех пор, пока они не приобретают сходство со связкой старого чеснока даже по запаху. Поскольку мы имели возможность опорожняться лишь утром, когда нас освобождали, чтобы приковать к саням, или вечером, когда нас подвешивали к кольцам, дающим несколько большую свободу движений, то потребность сходить по нужде появлялась еще до того, как на улице криками возвещали полночь, и становилась нестерпимой к тому моменту, когда Бертран, наделенный чутким слухом и богатым воображением, утверждал, что он слышит первое «кукареку».

Уже вторую ночь мы проводили в вертикальном положении, и вот в чем загвоздка: если содержать преступника в висячем положении, то все стремится вниз – я не говорю о чем-то неудобопроизносимом: мы по-прежнему контролировали себя, – стремится до тех пор, пока не начинает давить на уздечку, застопорив кровообращение, подобно бревнам, которые штормом загоняет под мост. Запястья и голени распухают. Остальные части тела начинают ныть от водянки, в суставах появляется такое ощущение, будто их поместили в едкий рассол.

В результате висящий человек становится гораздо более привлекательным для зубастых тварей, летающих в темноте, нежели когда он просто обитает в конюшне. Клянусь, в Кастре меня поедом ела саранча, во мне селились осы и прочие насекомые, обычно вполне удовлетворяющиеся свежими листьями или подгнившими фруктами. Волосы мои превратились в улей, уши стали чем-то вроде пещер, в которые кричат дети, чтобы послушать, как изнутри отзовется дьявол, что он, конечно же, и делает. Переговоры эти тянулись довольно долго: вопрос – ответ, жужжание – эхо, и комар, который забрался в мое левое ухо примерно в три часа утра, не показывался оттуда до тех пор, пока стражники не позволили мне присесть и почесаться спустя два часа после наступления рассвета. Их бесстыдное любопытство – стражников, конечно, а не насекомых – способно кого угодно вывести из себя, но я не стала сдерживаться из-за их присутствия. Ни одну женщину из тех, кому пришлось с полчаса побыть в руках Мердена де Монфора, не смутят мужланы, всего-навсего глазеющие на нее. Я облегчалась под насмешки своих мучителей, не сводя с них пристального взгляда и представляя каждое из этих лиц таким же, каким я в последний раз видела лицо зловещего Ублюдка – с дюжиной стрел, торчаших из него.

Поправляя одежду, я думала: жажда, голод, водянка, укусы насекомых, а теперь еще и извечная потребность в судне – стоит ли удивляться, что мы, преступники, настолько не дорожим жизнью и зачастую воспринимаем приговор с благодарностью? Я видела мужчин и женщин, без колебаний шагающих к месту казни – если, конечно, они были еще в состоянии ходить. Несчастные с нетерпением ожидают смерти как высшей благодати, несущей с собой избавление от мук. Я говорю лишь о тех, кому выносят мягкие приговоры, такие, как повешение, отрубание головы, побивание камнями; казнь с помощью молота и клина – хотя и занимает добрых два часа, если только у человека не слишком короткие ноги, – и прочие мучительные виды казней, которые многие находят непереносимыми, по крайней мере оставляют время на то, чтобы собраться с духом.

Мой любезный дружок Бертран закончил свои естественные отправления, не привлекая к себе столь пристального интереса, как мы с Гийометт. Но когда нас приковали к сиденью повозки, он пробурчал:

– Что происходит в Кастре? Почему прошлой ночью было так шумно?

Он говорил чистую правду. Действительно, ночью было шумно. Я ощутила гордость за своего возлюбленного, не пропустившего этот шум, даже находясь в таком мучительном положении. Кто из живущих на земле захотел бы вдруг шуметь в Кастре, да и по поводу чего? Здесь не знают забав вроде «забрось мяч вон туда» или «запрыгни в тот круг» и прочих пустяков. Темнеет в этих местах довольно рано из-за холма, возвышающегося на западе, и густых испарений, выдыхаемых местными жителями. Мужчинам с наступлением ночи остается лишь отправиться в постель со своими женами, а женам – побыстрее отвернуться и притвориться спящими.

– Это все из-за шлюхи, – пояснил тот самый стражник, что заговорил со мной прошлой ночью. Он закрепил мои стянутые браслетами запястья у меня за головой и продолжил: – Я уже рассказывал, что та шлюха в тюрьме обещала отдаться любому, кто принесет для них троих хлеба и вина. Вскоре все мужчины, какие только есть в городе, ринулись туда, расстегиваясь на ходу, принесли с собой кто бочонок, кто ведро вина, сложили огромную кучу из хлебных буханок, не говоря уже о мясе. Она пропустила через себя весь город, некоторых мужчин даже по два раза.

– А отчего шум? – спросил Бертран.

– Шум начался, когда у их жен озябли спины, и они задались кое-какими вопросами. Вот тут-то они и высыпали на улицу в ночных рубашках и чепцах, а когда дело дошло до драки, подняли крик. Потом им дали вина, чтобы взбодрить. Но мужья никак не желали расставаться со шлюхами. Тогда женщины напились как следует, драка пошла по новой, тут уж они раскричались не на шутку. Некоторые вопили всю ночь напролет.

– А как имя этой шлюхи? – спросил Бертран.

– Она назвалась Девой Гор. Я поимел ее три раза, и этого мне никогда не забыть.

– Дева Гор – это я! – пришлось возразить мне.

– Тебя я тоже не забуду, если дашь мне такую возможность.

– Это может быть только ля Мамлон, – произнес Бертран задумчиво.

– Неужели? – Думаю, я произнесла это довольно сердитым тоном.

В тюрьме скопилось столько хлеба и вина, что стражники наши решили часть отдать нам.

Мы тронулись в путь, нам предстоял последний переход до Альби. Ехали мы по ухабистой неровной дороге. Путы наши укоротили, чтобы поместить еще ближе к лошадям. Мало приятного, скажу я вам, находиться позади и чуть ниже пары хвостов, тем более если их длины недостаточно, чтобы отгонять мух от твоего носа.

Едва нас приковали к повозке, как от стен городской тюрьмы донесся одобрительный рев, и в воздух взметнулось столько шапок, что на какой-то миг они затмили солнце.

– Шлюх повезли, – сообщил наш стражник.

– О, да еще каких, – промурлыкал мой дружок.

Прежде чем я успела упрекнуть его, лошадь сделала это за меня. И тут же мы довольно резво двинулись со двора конюха.

И оказались в гуще толпы, провожающей ля Мамлон. Не очень-то привлекательное зрелище ты собой являешь, если по носу твоему снуют мухи, а локоны забрызганы лошадиным пометом. Хотя лицом к лошадям сидел Бертран, но у нас с Гийометт, соприкасавшихся затылками с его шеей, корни волос укрепились за счет того же освежающего душа.

Толпе мы доставили немалое удовольствие. Поскольку теперь было над кем потешаться и кого пинать. Подобно любой такой толпе, она состояла из лиц, казавшихся уже знакомыми или быстро запоминающихся. Ничто так не помогает запечатлеть в памяти рот, как обильно брызжущая из него слюна. Когда он отхаркивается во второй раз, то начинает казаться давним приятелем. Ты уже пересчитываешь торчащие из него зубы, обнаруживая, что недостает тех же самых, что и в прошлый раз, и следишь, насколько он перекошен, с беспокойством ожидая плевка.

На сей раз в меня плюнуло лицо, которое мне уже неоднократно приходилось изучать прежде, лицо, которое я никогда бы не забыла, хотя память с давних пор подсказывала мне, что это вообще не лицо. Самое точное обозначить его как тройственное лицо палача. Потому что это было не лицо или лицо под маской, развернувшее к нам другие две свои головы таким образом, чтобы палач из Парижа, а также отсекатель голов и обдиральщик кожи Симона де Монфора при желании могли в нас плюнуть.

Само оно не могло плюнуть, хотя я слышала, как что-то шуршало за его решеткой, словно птичий клюв за прутьями клетки.

– Ферблан! – произнесла Гийометт (или, во всяком случае, мне так показалось), когда метко выпущенный комок слюны смыл лошадиное дерьмо с ее левой верхней ресницы.

– Ферблан!

– Свинья чертова! – бросил ей в спину один из людей де Монфора.

– Еретичка и шлюха! – обратился ко мне парижанин, и на чужом диалекте эти слова прозвучали гораздо весомей. Они вызвали такой горячий отклик в толпе, что теперь кое-кто, пресытившись плевками, принялся швырять в нас деревянные башмаки.

– Великая дерьмовая шлюха! – прошипел Железноликий, обращаясь персонально ко мне, чем еще больше мне понравился. В Лангедоке это излюбленная форма приветствия, и можно часто услышать, как мужчины называют так своих жен, дети – своих матерей, и все это с неподдельным чувством.

Grande putane de merde! – так это произносится по-франкски (а может быть, по-испански).

Он утащил вместе с собой две другие головы, но, не имея возможности плевать в нас или, по крайней мере, извергнуть что-то большее, чем разреженный дождик, кинул нечто вонючее, но не способное оставить синяк – предмет, отлетевший от моей щеки и скатившийся Бертрану на колени.

Возлюбленный мой подобрал его и развернул (цепи наши, по крайней мере, оставляли некоторую свободу для рук в дневное время). Измятую бумагу или, точнее, пергамент, покрывали аккуратные письмена и рисунки, выполненные красной, синей и золотой краской.

Железноликий швырнул в нас скомканной страницей молитвенника, наверняка сердце у него сжималось от жалости, когда он выдирал этот лист, как и теперь, от необходимости плеваться в нас, своих старых друзей и свою возлюбленную.

– Значит, Железноликий по-прежнему на нашей стороне, – сказала я. – Но что он сможет сделать для нас, даже если он силен, как прежде?

– Он сможет казнить нас, – засмеялся Бертран. С тех пор как его ударили по голове, я начала сомневаться, все ли с ней в порядке. Он выказывал опасное тяготение к загробному миру, словно постепенно заразился религией. – Старина Железноликий казнит нас, – повторил он, хмыкнув. – Вот как он нам поможет. – Он рассмеялся, приглашая Гийометт последовать его примеру.

Она не засмеялась. Ей, как и мне, это не показалось забавным.