Нокс

Я еду слишком быстро. Сэйдж молчит рядом, и это раздражает сильнее её обычного трёпа. Я привык к её голосу, к язвительности, к тому, как она лезет туда, куда нормальные люди не суются даже под дулом пистолета. Сейчас она сидит тихо и держит пакет с печеньем на коленях, будто эта вещь может спасти нас от всего, что бабушка вытащила на свет.

Мать хотела уйти. Эта мысль бьётся в черепе ровно, как пульс. Мать хотела забрать меня.

Пальцы сильнее сжимают руль. Машина режет мокрую дорогу, фары цепляют разметку, лес, редкие дома. Я вижу всё — скорость, поворот, расстояние до грузовика впереди, свет в боковом зеркале. Тело работает правильно, голова нет.

Отец говорил, что она предала его, что слабые женщины ищут чужие руки, когда рядом с ними мужчина сильнее их страха. Он говорил это спокойно, сидя напротив меня после тренировок, пока я глотал кровь и учился держать спину прямо. Он говорил, что мать была грязью. Я верил, потому что был маленьким, потому что на полу была кровь, потому что он стоял с катаной, а она уже не могла сказать правду.

— Ты сейчас прожжёшь дыру в лобовом, — говорит Сэйдж.

— Молчи.

— О, отлично. Он снова разговаривает как человек с нехваткой словарного запаса.

— Сэйдж, я сказал молчи.

Она шумно выдыхает. В салоне пахнет её волосами, кожей сидений и этим печеньем. Бабушка сунула пакет ей в руки так, будто передала не сладкое, а часть дома — часть нормальной жизни, которая прошла мимо меня и даже не притормозила.

— Я могу молчать. Ты ведёшь так, будто решил уехать от собственного детства.

Я резко перестраиваюсь. Сэйдж хватается за ручку двери.

— Нокс!

Вот теперь лучше: страх в голосе, злость, живая реакция. С ней так проще, чем с этим молчанием.

— Пристегнулась?

— Да.

— Тогда не кричи.

— Ты псих.

— Ты знала.

— Я знала общий диагноз. Детали всё ещё удивляют.

Я хочу сказать ей заткнуться, хочу прижать к обочине, развернуть к себе, впиться в её рот и заставить перестать смотреть на меня так, будто она видит трещины. Я ненавижу этот взгляд — в нём нет жалости, от которой проще избавиться. В её взгляде злость за меня. С этим сложнее.

Я сворачиваю к отелю, когда понимаю, что дальше ехать нельзя. Не из-за усталости, а из-за мыслей, которые становятся слишком громкими.

— Мы останавливаемся? — спрашивает она.

— Да.

— Ты спрашивать умеешь?

— Умею.

— Просто считаешь это слабостью?

Я паркуюсь у входа.

— Считаю это лишним.

Она закатывает глаза и выходит первой. Пакет с печеньем всё ещё у неё.

На ресепшене девушка узнаёт меня по фамилии не сразу — сначала смотрит на лицо, потом на карту, потом снова на лицо. У людей всегда одинаковая реакция: деньги пугают меньше, чем власть, которая стоит за ними.

— Один номер, — говорю я.

Сэйдж напрягается.

— С двумя кроватями.

— Нет.

— Да.

Девушка за стойкой замирает. Сэйдж улыбается ей.

— Один номер. Две кровати.

— Одна.

— У него травма характера. Не обращайте внимания.

Я наклоняюсь к Сэйдж.

— Ты хочешь спать одна?

Она смотрит на меня снизу вверх. В глазах злость и что-то ещё — тёплое, опасное.

— Я хочу, чтобы ты иногда слышал слово «нет» без желания кого-то прикопать.

— Я слышу.

— И?

— Не всегда считаю полезным.

Она открывает рот, потом закрывает. Девушка выдаёт ключ-карту. Номер и кровать — одни. Сэйдж видит это, когда мы заходим, и смотрит на меня с ненавистью, которую я уже почти считаю лаской.

— Ты невыносим.

— Ты устала.

— Это не ответ.

— Зато правда.

Она бросает пакет на стол и садится на край кровати. Куртка съезжает с плеча, волосы растрёпаны после дороги, на губах злость. Я знаю, как она выглядит подо мной, как дышит, когда перестаёт спорить словами и начинает спорить телом. Сейчас я не трогаю её.

Снимаю куртку, проверяю окно, замок, расстояние до пожарного выхода, камеру в коридоре. Отец говорил, что комната безопасна только тогда, когда знаешь, как из неё убить и как выйти. Он говорил много, слишком много.

— Ты сейчас весь номер глазами вскрыл, — говорит Сэйдж.

— Привычка.

— Плохая?

— Полезная.

Она молчит, потом тише:

— Что сказала тебе бабушка?

Я останавливаюсь у окна.

— Ты слышала.

— Не всё.

— Достаточно.

— Нокс.

В моём имени на её языке слишком много жизни. Она произносит его так, будто имеет право. Хуже всего то, что я ей это право дал.

— Мать хотела уйти, — говорю я. Слова выходят сухими, чужими. Сэйдж не перебивает. — Она готовила документы на развод и опеку, а мужчина, которого отец называл её любовником, был юристом.

Я смотрю на город за стеклом. Огни расплываются после дождя.

— Он убил её за попытку уйти.

— И соврал тебе.

— Да.

Это короткое слово режет сильнее, чем должно. Ложь можно использовать и управлять ею — я сам лгал, когда было нужно. Но отец лгал не врагам, а мне, пока строил из меня то, что хотел видеть.

— Он заставил меня ненавидеть её.

— Ты был ребёнком.

— Удобное оправдание.

— Это факт.

— Факты тоже удобны, когда людям нужно спать по ночам.

— А тебе что нужно?

Я поворачиваюсь к ней. Вопрос простой, но ответа нет. Раньше всё было понятно: отец был началом, правилом и голосом, который звучал даже в тишине. Наказывать слабость, не верить женщинам, владеть тем, что можешь потерять, бить первым, терпеть боль, не просить. Я жил по этому коду и считал его своим. Теперь в нём чужие пальцы на каждом слове.

— Я не знаю, — говорю я.

Сэйдж замирает. Её лицо меняется на секунду.

— Это пугает больше, чем твои угрозы.

— Боишься?

— Да.

— Хорошо.

— Нет, нихрена не хорошо. Ты стоишь посреди дешёвого номера, смотришь как маньяк в окно и впервые за всё время похож на человека, который не знает, куда деть руки. Это жутко.

Я опускаю взгляд на свои руки. Они умеют многое: ломать, душить, держать нож, держать руль на скорости двести, держать её за горло так, чтобы она злилась и хотела одновременно. Что делать с правдой, они не знают.

— Он должен был умереть раньше.

— Твой отец?

— Да.

— Ты хочешь убить его?

Я смотрю ей в глаза.

— Хочу.

— А потом?

— Потом он будет мёртв.

— Это не ответ.

— Для меня ответ.

Она подходит ближе, медленно. Знает, что резкие движения рядом со мной заканчиваются плохо. Всё равно подходит.

— Ты думаешь, если он умрёт, то заберёт с собой всё, что вложил в тебя?

Я молчу. Она кивает, будто сама себе.

— Не заберёт.

— Ты эксперт?

— Нет. Просто я не идиотка.

Мой взгляд падает на её рот.

— Спорное утверждение.

— Иди к чёрту.

Вот она. Снова моя Сэйдж. Злая, живая, с внутренним жаром. Я поднимаю руку, но останавливаюсь до касания. Она замечает.

— Почему ты не трогаешь меня?

Потому что если трону, захочу держать сильнее, чем нужно. Потому что отец учил: всё ценное надо запирать. Потому что бабушка обняла меня, и я не знал, куда деть руки. Потому что мать хотела забрать меня, а я всю жизнь думал, что она хотела уйти от меня.

— Не хочу.

— Вrёшь паршиво.

— Ты тоже.

— Я филолог. У меня профессиональная солидарность с правдой.

— Ты врёшь постоянно.

— Да, но красиво.

Я почти улыбаюсь. Почти. Она видит и делает вид, что не видит.

Позже она идёт в душ. Я слышу воду, её шаги, шорох полотенца. Обычные звуки — они должны успокаивать. Вместо этого я думаю о ванной в доме отца, где вода всегда была слишком горячей, потому что холодную он считал жалостью к телу.

Когда Сэйдж выходит в футболке, купленной на ресепшене, я уже лежу на кровати поверх покрывала.

— Ты так и будешь лежать, как труп с дорогими часами?

— Ложись.

— Какая нежность.

— Сэйдж.

— Да поняла я.

Она ложится рядом, оставляя между нами небольшое расстояние. Я мог бы убрать его одним движением. Не убираю.

В темноте её дыхание долго остаётся неровным.

— Нокс?

— Что?

— Твоя мать хотела тебя забрать. Это важно.

Я смотрю в потолок.

— Она не успела.

— Но хотела.

В груди становится тесно. Я закрываю глаза. Отец убил её катаной, а потом убил её во мне. Девятнадцать лет я носил в голове женщину, которую придумал убийца, ненавидел призрак, созданный его голосом, повторял его слова, его правила, его жестокость. Думал, что выбираю сам.

Сэйдж молчит. Не лезет, не гладит, не говорит, что всё будет хорошо.

Через минуту её пальцы касаются моей руки — легко, почти невесомо. Я мог бы сделать вид, что не заметил. Я замечаю. Не двигаюсь.

— Я не жалею тебя.

— Хорошо.

— Я злюсь.

Я открываю глаза.

— На кого?

— На него. На твоего отца. На тебя немного тоже, потому что ты невыносимый. На всю эту историю.

Её пальцы остаются на моей руке. Я мог бы сказать, что её злость ничего не меняет, что прошлое мертво, что мать мертва, что отец жив, пока я не решу иначе. Вместо этого я лежу рядом с ней и впервые за много лет не знаю, чей голос звучит у меня в голове — отца, матери, бабушки или её.

— Спи.

— Ты тоже.

— Я не сплю в незнакомых местах.

— Конечно. Забыла, что ты вампир с доступом к банковским счетам.

Её голос становится сонным. Пальцы с моей руки не уходят. Я смотрю в темноту, пока она засыпает.

Мать хотела забрать меня. Эта мысль больше не бьётся — она лежит внутри, тяжёлая и горячая. Отец сделал из меня оружие, мать хотела сделать сыном. И я не знаю, какая часть во мне ещё способна понять разницу.