Итак, существовали юридические препятствия, во-первых, для брака троюродных Сони и Николая, а во-вторых, для брака Николая и Марьи – в том случае, если бы сестра Николая Наташа вышла ранее за брата Марьи Андрея. Это препятствия из седой старины: сейчас в России запрещено жениться только прямым родственникам, нельзя выйти замуж за отца, за дедушку, за брата, ну и еще за приемного отца. Раньше все было куда сложнее.

Какие законы действовали в российской империи в начале девятнадцатого столетия – вопрос запутанный. Указы и постановления церковной и светской власти копились веками, накладывались один на другой, противоречили один другому, и самодержцы один за другим учреждали комиссии, призванные создать единый свод законов, и всегда эта работа шла тяжело, потом ее результаты перечеркивались и все начиналось по новому кругу.

Палата об Уложении, созванная Петром в 1700 году, комиссия, созданная сенатом по его же повелению в 1714-м, комиссия, созданная сенатом по его же повелению в 1720-м в связи с тем, что Петр решил отказаться от прежних наработок и устроить наше законодательство по иностранным образцам, комиссия, созданная при Петре Втором в 1728-м, комиссии, созданные при Анне Иоанновне в 1730-м, при Елизавете Петровне в 1754-м, при Екатерине в 1766-м, при Павле Первом в 1796-м – все они не завершили работу (реальный результат появился лишь в 1830-м).

В интересующий нас период такая комиссия тоже, конечно, активно функционировала. Один год, с сентября 1802-го по октябрь 1803 года, ее возглавлял министр юстиции Г. Р. Державин, больше известный нам как поэт, с 1808 ею руководил М. М. Сперанский, яркая личность, сын священника, вышедший благодаря трудолюбию и талантам в госсекретари (то есть стал первым по статусу чиновником России). Именно под его началом работал в этой комиссии герой «Войны и мира» князь Андрей Болконский. Андрей с энтузиазмом, даже не претендуя на оплату труда, взялся за дело, желая помочь родине, но довольно быстро к нему охладел.

Он живо представил себе Богучарово, свои занятия в деревне, свою поездку в Рязань, вспомнил мужиков, Дрона-старосту, и, приложив к ним права лиц, которые он распределял по параграфам, ему стало удивительно, как он мог так долго заниматься такой праздной работой.

И тем не менее – какие-то и как-то законы все же работали.

В реальной юридической практике начала девятнадцатого столетия вступающие и регистрирующие брак руководствовались так называемой Кормчей книгой, веками складывающимся сборником церковных и светских законов, отдельными указами Синода (в 1744-м он, например, запретил брачеваться лицам старше восьмидесяти, ибо брак «от Бога установлен для умножения рода человеческого», а после восьмидесяти на сие «надеяться весьма отчаянно»), Соборным уложением 1649 года (где было подтверждено и без того очевидное для россиян правило, что брак бывает только церковным), а также новыми светскими законами, принятыми в восемнадцатом веке. Последние вводили, скажем, особый брачный возраст для гардемаринов, 25 лет, запрещали военнослужащим жениться без согласия полковых командиров, а также создавать семьи лицам, не знающим арифметики.

Нас в связи с «Войной и миром» больше интересуют другие запреты: на степени родства и свойства (римские цифры в таблице обозначают степень).

Кровное родство запрещалось до седьмой степени. Соня и Николай троюродные брат и сестра, у них был общий прадед или общая прабабушка: родство шестой степени, не так уж далеко от предельного значения. Четвероюродные уже могли официально быть вместе, ибо это восьмая степень.

Запрет на смешение родственной крови имеет не только моральные, но и медицинские причины. При связи между родственниками первой-второй степени, например, риск генетических аномалий у потомства оценивается в разных источниках от 50 процентов и выше, что, конечно, очень много, тут запрет совершенно понятен. Но с каждой степенью родства этот риск резко уменьшается, для Сони и Николая он был бы заметно меньше пяти процентов. Так что, с позиций здравого смысла такой брак запрещать не стоило, как, собственно, он и не запрещен в современном законодательстве.

Браки между свойственниками, то есть членами ранее породнившихся семей, запрещались до шестой степени. Почему? Ведь от того, что Наташа замужем за Андреем, у Николая Ростова не появляется общей крови с Марьей Болконской, никакого медицинского риска не возникает? Это как посмотреть! По библейской логике муж и жена становятся одной плотью, в связи с чем плоть Наташи волшебным образом передалась бы всему семейству Болконских.

Этот запрет был зафиксирован Трулльским собором, что прошел в Константинополе в 691–692 годах (трулла – архитектурный элемент, а не топоним; собор назван так в честь зала, в котором проходил) и принял множество разных важных решений, в частности запретил изображать Христа в виде барашка и ходить в баню вместе с иудеями.

Упомяну еще третий тип «родства», при котором были невозможны браки: духовное, то есть связи через крещение. Девушка не могла выйти замуж за нисходящих потомков крестных матери и отца: ограничение уж совсем символическое. Не вдаваясь в его обсуждение по существу, замечу лишь, что на практике оно громоздило реальные проблемы: не так много было в девятнадцатом столетии коммуникационно доступных и социально близких семей, в которых юноша или девушка могли обрести себе избранника, а такое механическое ограничение еще более усложняло ситуацию.

Выше я написал, что эти сложности остались в прошлом; тут требуется уточнение. Упомянутые дальние кровные и символические свойственные и духовные связи не будут для вас препятствием при регистрации в ЗАГСе, но, если вы православные верующие и хотите скрепить свою союз венчанием, ситуация меняется. Русская Православная Церковь по-прежнему поддерживает все упомянутые запреты, что было подтверждено в последний раз на архиерейском соборе 2017 года и зафиксировано в первом пункте положения «О канонических аспектах церковного брака». Там есть некоторые послабления относительно древних традиций: жесткий запрет лишь на родство до четвертой степени (с пятой и шестой можно с благословения церковного начальства; впрочем, Соня и двести с лишним лет назад надеялась на такое благословение), свойственные браки запрещены лишь в случаях «отец и сын с матерью и дочерью, или отец и сын с девами двумя сестрами, или мать и дочь с двумя братьями, или два брата с двумя сестрами», а критическое духовное родство распространено лишь на самих восприемниц и восприемников и на браки восприемников с родителями воспринятых. Тоже звучит странно для современного уха, но церковь общественная организация, и каждый на данный момент волен состоять в ней либо же нет.

У предков же наших выбора не было, брак, повторю, мог быть только церковным. В результате не удивительно, что запреты часто нарушались.

В каких-то ситуациях, особенно в сельской местности, часто было просто невозможно установить, состоят ли венчающиеся в родстве-свойстве, и в каком именно. И базы документов не существовало, и общения между разными ветвями огромных семейств часто не было. Случаи неосознанного нарушения закона исчислялись многими тысячами. Накладки могли происходить и в городах: столичная засидевшаяся невеста княжна Мими из одноименной повести В. Ф. Одоевского (1834) нашла было себе жениха, «уже сделано было и обручение, и день свадьбы был назначен, но накануне, к удивлению, узнали, что он им в близкой родне, все расстроилось». А в «Зимнем вечере» (1830) Н. А. Мельгунова герой, собирающийся жениться на сестре, заблаговременно предупреждает читателя, что родство дальнее и не может служить препятствием.

Часто, разумеется, нарушали и специально, подкупая священника. Ноздрев в «Мертвых душах», скажем, утверждает, что Чичиков собирается тайно венчаться с губернаторской дочкой в деревне Трухмачевке, заплатив отцу Сидору 75 рублей, а оный отец не смеет отказаться, ибо иначе выплывет на свет, что он «перевенчал лабазника Михайла на куме». Ноздрев, разумеется, соврет – недорого возьмет, в данном случае, в общем, и известно, что он врет про Чичикова, но скорее всего говорит правду про отца Сидора и лабазника.

Закон нарушали, имея в виду возможность позже выпросить высочайшее прощение и легализовать брак. Брат Толстого Сергей хотел в 1865 году жениться на Татьяне Берс, сестре Софьи Толстой, жены Льва, рассчитывая как раз на такой сценарий. При этом предполагалось, что именно Лев Николаевич должен хлопотать за родственников в высоких коридорах. Женитьба не состоялась по другим причинам, но много позже в схожей ситуации Толстому однажды довелось помочь нарушителям. По сигналу некоего чрезмерно бдительного священника петербургская духовная консистория признала брак Ф. А. Страхова (1861–1923), единомышленника Толстого, публициста и музыканта, с Л. Ф. Авиловой, незаконным и недействительным – в 1903 году, к моменту, когда они прожили в браке тринадцать лет – по причине близкого свойства. Лев Николаевич обратился к видному юристу А. Ф. Кони, тот составил прошение, оно было подано в синод, который – о, чудо! – оказался на стороне Страховых…

Нарушали закон и ни на что особо не рассчитывая, просто в порядке течения жизни. Вот рассказ Ю. М. Лотмана об одном важном эпизоде биографии А. Н. Радищева:

Суд и ссылка застали Радищева вдовцом. Отправленный в далекую Сибирь, он задержался по пути. Вскоре к нему прибыла Екатерина Александровна Рубановская – свояченица, младшая сестра его покойной жены. Екатерина Александровна была замечательная женщина. Как это случается с девушками, она была втайне влюблена в мужа своей сестры, но скрывала свои чувства. В страшную минуту ареста Радищева она проявила не только мужество и верность, но и ум, и находчивость. Собрав все драгоценности дома, она отправилась через бушующую Неву на лодке (мосты не работали) в Петропавловскую крепость. Там она передала их палачу Шешковскому, который был не только «кнутобойца», но и взяточник. Этим Радищев был избавлен от пыток. В дальнейшем она проявила силу характера, предварив подвиг декабристок. Радищев бросал открытый вызов предрассудкам. И правила православной церкви, и обычаи категорически препятствовали браку со столь близкой родственницей, но свободные нравы екатерининской эпохи, конечно, не осудили бы прилично скрытый адюльтер. Однако Радищев не пошел по этому пути. Как просветитель, поклонник разума и враг предрассудков, он вступил с ней в официальный брак. Неизвестно, с помощью каких средств, – может быть, в далекой Сибири деньги выглядели убедительнее, чем столичные запреты, – и он, видимо, оформил этот брак и церковным ритуалом. По крайней мере, родившийся в Сибири сын Павел считался законным, и никаких трудностей, связанных с этим, в дальнейшем не возникало.

Другой пример решения вопроса с помощью денег связан не с родственными связями, а с двоебрачием, которое, разумеется, тоже было официально невозможно. Дед писателя и чиновника П. И. Мельникова-Печерского бросил жену с детьми, женился вторично, то есть незаконно, и это после его смерти правосудие признало, но наследство, завещанное незаконной жене, отсудить при этом бабушка не смогла. Почему? Да потому, что «Гедеоновы (род второй жены – В. К.) были богаты, Мельниковы бедны и не получили с богатого ни копейки. Так водилось и водится», – меланхолично отмечает Мельников в автобиографии. Этот случай тоже произошел в захолустье.

В столицах, вблизи от дворца проворачивать такие операции было, конечно, гораздо труднее, не говоря уж о том, что всегда существовали люди, которым претила сама идея нарушения правил (например, к истории о Радищеве стоит добавить, что отец его за такое поведение проклял).

Широко известна история любви поэта Жуковского к своей сводной племяннице Марии Протасовой. У Жуковского и у матери Маши Екатерины Афанасьевны был общий отец, Афанасий Иванович Бунин, только вот Жуковский был незаконным сыном (как многие знают, его мать – пленная турчанка Салиха). Жуковский был учителем двух сестер Протасовых, Александры и Марии, его любовь к младшей, вспыхнувшая в 1807 году, когда девушке исполнилось 14, а влюбленному 24, не угасала долгие годы. Он просил ее руки и спустя семь лет после начала взаимной симпатии, а любить продолжал и дальше, вплоть до ее смерти в 1823 году. На портрете пера самого Жуковского Протасовой 27 лет, она замужем за видным медиком И. Ф. Мойером.

Жуковский вообще оставил богатое графическое наследие, пейзажи, архитектурные виды, портрет Пушкина в гробу. Вторая картинка, которую я выбрал, содержит лирический сюжет: так могли разгуливать по просторам сам автор картинки и Маша: он рисует, она восхищается многообразию талантов учителя.

По закону их несостоявшемуся браку ничто и не препятствовало. Формально Жуковский числился сыном бедного дворянина, и никаких юридических связей с Протасовой не имел. Камнем преткновения стала позиция ее матери, которую не убедили ни чувства влюбленных, ни многолетние уговоры Жуковского.

Родственники пресекли и длительное лирическое общение Константина Аксакова с его двоюродной сестрой Марией Карташевской. Их платонический роман разворачивался в середине тридцатых, когда Константин был еще не виднейшим славянофилом, а начинающим литератором. Влюбленные состояли в переписке, по ходу которой Константин рассуждал о поэзии Шиллера, о душе и небесах, о ценности жизни в деревне, о гениальности Гоголя и бездарности входившего в моду Бенедиктова, пенял Машеньке за то, что она не видит его, Константина, во сне, пересказывал ей свои сновидения, в которых все ждал ее и не мог дождаться.

Маша в ответ предостерегала Константина, например, от его желания стать магнетизером (гипнотизером на современном языке) и испуганно удивлялась, что он сам уже осмелился принять магнетический сеанс. Переписка была прервана родителями Маши, которые, понимая бесперспективность всей этой романтики, не хотели, чтобы Константин кружил их дочери голову.

Константину – который, к слову, так никогда и не женился – пришлось сублимировать чувства в литературу. В рассказе «Облако» (1836) идет речь о любви между земным юношей и девушкой, которая то и дело превращается в облако: принадлежность к разным стихиям делает их роман невозможным. О том же и песня, которую исполняет главная героиня рассказа, Эльвира: