В том же году несчастная Юлия, дочь Августа, окончила шестнадцатилетнее изгнание смертью, причинённою или по крайней мере ускоренною нищетою. Как бы ни был справедливо раздражён против неё отец, он, оставляя ей жизнь, считал себя обязанным доставлять ей пропитание; и, переведя её с острова Пандатарии в Регий, назначил этот город её тюрьмою. Тиберий, некогда ходатайствовавший за неё, едва сделался единодержавным, как отнял у неё содержание, прикрываясь недостойным предлогом, что об этом не было упомянуто в завещании Августа; сверх того, он приказал строго стеречь её в доме, не позволяя выходить. Таким образом, Юлия, дочь и супруга императоров, лишённая необходимого, почти умерла с голоду; и эта печальная участь, хотя она вполне заслужила её своими ужасными беспутствами, не могла не возбудить негодования против того, кто нарушил в её лице все законы человечности.

Один из её соблазнителей погиб почти в то же время от меча – человек, соединявший преимущество знатного происхождения с лёгким умом и красноречием, которым не сумел воспользоваться как должно. Семпроний Гракх начал преступную связь с Юлией ещё во время её замужества за Агриппою. Упорный в зле, он не прерывал своих гнусных интриг и после того, как она стала женою Тиберия. Он даже разжигал в принцессе ненависть к её супругу, и полагали, что письмо, написанное Юлией к Августу с горькими жалобами на Тиберия, было внушено ей Гракхом. Поэтому он вполне заслужил изгнание, к которому присудил его Август. Переселённый на остров Керкину близ Африки, он переносил там долгую опалу с достаточным мужеством и в последние минуты показал не менее твёрдости. Солдаты, посланные убить его, нашли его на берегу острова погружённым в мрачные думы и ожидающим угрожавшей ему беды. Он просил у них короткой отсрочки, чтобы изложить в письме к жене своей Аллиарии свои последние распоряжения; после того он подставил горло и принял смертельный удар с твёрдостью, которая, по словам Тацита [1], поддержала славу имени, им носимого, тогда как жизнь его была его позором. По словам некоторых писателей, солдаты, его убившие, были присланы не прямо из Рима, но проконсулом Африки Л. Аспренасом по приказанию Тиберия, который хотел свалить на Аспренаса ответственность за смерть Гракха. Эта мелкая хитрость вполне согласуется с прочими поступками этого государя.

Так Тиберий начал обнаруживать склонность к жестокости, которая проявлялась в нём ещё с детства, как о том свидетельствует знаменитое изречение его наставника, который, желая выразить низость души и кровожадность своего ученика, назвал его «грязью, замешанною на крови» [2]. Однако в первые годы своего правления он скрывал это, и рядом с только что описанными проявлениями бесчеловечия он выказывал в остальном величайшую умеренность, которая была бы вполне достойна похвалы, если бы чувства соответствовали внешности.

Ненавидя лесть и раболепное угодничество, он не допускал, чтобы какой-либо сенатор сопровождал его носилки – ни для свиты, ни для деловых разговоров. Если в беседе или в речи к нему употреблялись льстивые выражения, он прерывал и заставлял переменить тон. Так, когда кто-то назвал его «господином» или «владыкою» – титул, которого он никогда не принимал, как я уже сказал, – он объявил, что считает это мнимо-почтительное выражение за оскорбление и приказал впредь от него воздерживаться. Другой назвал его занятия «священными» или «божественными»; он велел ему сказать «трудолюбивыми». Тот, кто заявил, что явился в сенат «по его приказанию», должен был заменить это слово и сказать «по его совету». Это делало крайне затруднительным обращение с государем, который боялся свободы и ненавидел лесть [3].

Эта строгость в отвержении лести была тем более замечательна, что сам он почти переходил границы вежливости в выражениях и оборотах, какими говорил с сенатом и с каждым из его членов. Однажды, когда он высказал мнение, противоположное мнению Гатерия, он сказал ему: «Прошу вас извинить меня, если я, как сенатор, свободно высказываюсь против вашего мнения». Обращаясь к сенату как к собранию, он выразился так [4]: «Отцы сенаторы! Я часто говорил, что государь, облечённый вами столь обширною и неограниченною властью, если хочет править хорошо и на пользу империи, должен быть смиренным рабом сената, народа, а иногда даже каждого гражданина в отдельности. Я говорил это и не раскаиваюсь. Я всегда находил и нахожу в вас господ, исполненных доброты, справедливости и самых благоприятных ко мне чувств». Он говорил слишком много, чтобы ему верили.

Примечания:

[1] Tac. Ann. I, 53.

[2] «Lutum est sanguine concretum». – Suet. in Tib. 57.

[3] Suet. in Tib. 27, 29.

[4] Dio. 57, 8.

***

Однако следует признать, что он не ограничивался пустыми словами и действительно сохранял за сенатом и магистратами возможность осуществлять свою власть. Не было ни одного дела, малого или великого, общественного или частного, по которому он не советовался бы с сенатом: будь то налоги и финансы, строительство или восстановление сооружений, набор или роспуск солдат, распределение легионов и вспомогательных войск, выбор военачальников, продление полномочий провинциальных наместников, ответы на письма иностранных царей или установление церемониала в отношении них. И он без раздражения допускал принятие решений, противоречащих его мнению. Светоний отмечает, что в одном случае, когда мнения разделились, и Тиберий присоединился к меньшинству, никто не последовал за ним.

Он всегда входил в сенат один, без свиты; а если по болезни его вносили в курульном кресле, то уже в преддверии он отпускал всех сопровождавших. Если дела были срочными или не столь важными, чтобы докладывать их собравшемуся сенату, он не принимал решения единолично. Он принимал посольства и прошения от городов и провинций только в присутствии совета, составленного из нескольких сенаторов, приглашая особенно тех, кто ранее управлял соответствующими территориями и потому лучше разбирался в вопросах.

Было бы недостаточно сказать, что он проявлял большое уважение к консулам: он оказывал им почести, вставая при их приближении и уступая им дорогу. На официальных пирах, которые он им устраивал, он встречал их у дверей своих покоев и провожал при их уходе. Он оставлял за ними столько власти, что африканские послы явились жаловаться именно к ним на то, что Цезарь, к которому они были направлены, затягивал решение их дел.

Он стремился показать, что желает сохранения прав всех должностных лиц. Когда консуляры, командовавшие армиями, написали ему с отчетом о своих подвигах, он упрекнул их за то, что они не обратились в сенат, как того требовал древний обычай. Если же они советовались с ним о военных наградах, оставляя их распределение на его усмотрение, он жаловался, что они не понимают пределов своей власти, которая давала им право решать подобные вопросы. Он похвалил претора, который в день вступления в должность собрал народ, чтобы напомнить ему, как это делалось при республике, о заслугах своих предков.

Он проявлял большое рвение в отправлении правосудия и лично следил за ним. Он часто присутствовал на заседаниях судов, становясь в стороне, чтобы не лишать претора председательского места, и слушал речи сторон. Если он замечал или ему сообщали, что судьи склоняются в пользу кого-то из-за личных симпатий, он поправлял их советами и увещеваниями. Тацит замечает, что, укрепляя таким образом права правосудия, он умалял права свободы – досадливое замечание, представляющее в дурном свете поведение, вполне достойное похвалы.

Он заботился о том, чтобы народ не был обременен чрезмерными налогами. Когда префект Египта Эмилий Рект прислал в императорскую казну сумму, превышающую положенную подать, Тиберий вместо благодарности написал ему: «Овец надо стричь, а не сдирать с них шкуру».

Он подавлял свой природно высокомерный и надменный нрав, чтобы завоевать народную любовь: посещал игры и зрелища, дабы показать, что разделяет развлечения толпы; облегчал доступ к своей особе; навещал друзей без охраны и помпы, интересовался их делами, ходатайствовал за них в судах, присутствовал на их семейных торжествах – словом, почти уравнивал себя с гражданами, сохраняя роль принцепса и императора лишь для дел, касающихся управления империей.

Все эти черты, собранные вместе, могли бы составить портрет идеального правителя. Но именно страх перед Германиком заставлял Тиберия стараться сделать свое правление приемлемым. Он не любил добродетель: он использовал ее как средство удержаться у власти вопреки популярности того, кого считал своим соперником. К нему можно применить слова Горация: «Хитрый и лукавый лис, он подражал великодушным поступкам благородного льва». Последующие события разоблачили его и странным образом опровергли столь прекрасные и похвальные начала. Но перемена произошла постепенно и подготовлялась издалека. Ее можно считать предвозвещенной, хотя и с большой осторожностью, уже в консульство его сына Друза и Норбана, вступивших в должность менее чем через пять месяцев после смерти Августа.

ДРУЗ ЦЕЗАРЬ – ГАЙ НОРБАН ФЛАКК. 766 год от основания Рима, 15 год от Р. Х.

При этих консулах Тиберий разрешил преследования за оскорбление величества по надуманным поводам, не имевшим ничего серьезного, кроме злобности доносчиков. Сначала он демонстрировал пренебрежение к нелестным отзывам о себе, часто повторяя, что в свободном городе язык и мысли должны быть свободны. Он даже высказался в сенате на эту тему в весьма умеренном тоне: «Если кто-то осуждает мои поступки, я готов объяснить, чем они вызваны; если же после моих объяснений критика продолжится, я отвечу враждой на вражду». Некоторые сенаторы, вероятно из лести, а может быть, и с его согласия, предложили, чтобы сенат рассматривал дела о словах и действиях, наносящих ущерб величию принцепса. Он ответил: «У нас нет столько досуга, чтобы заниматься этим новым родом дел. Если вы откроете эту дверь, у вас не останется времени ни на что иное. Всякий, у кого есть враг, воспользуется этим, чтобы погубить его». Как замечает Тиллемон, он не мог бы точнее предсказать те ужасные бедствия, которые вскоре сам же и вызвал.

Действительно, его довели до крайности дерзостью некоторых вспыльчивых умов, распространявших в Риме крайне оскорбительные стихи против него. Ему говорили: «Ты груб и свиреп. Хочешь, чтобы я охарактеризовал тебя одним словом? Пусть я умру, если даже твоя мать сможет любить тебя». Его склонность к жестокости проявилась, как мы видели, в насильственных смертях Агриппы Постума и Гракха, а также в его бесчеловечности по отношению к Юлии. Он также очень любил вино и часто предавался неумеренным излишествам в этом отношении. Один сатирик, соединив эти два порока, сказал о нем: «Сегодня он пренебрегает вином, потому что жаждет крови. Да, он пьет человеческую кровь, как раньше пил вино». Его упрекали за его уединение и своего рода изгнание на Родос; и, приведя примеры Суллы, Мария и Антония, которые, ожесточенные своими неудачами, обрушили столько голов, вернувшись в город, добавляли: «Риму конец. Ждите лишь кровавого правления от любого, кто пришел к власти из изгнания».

Умеренность, которой прикрывался Тиберий, не смогла противостоять этой необузданной свободе: он хотел остановить ее суровостью. Когда претор Помпей Макр спросил его, будет ли он рассматривать обвинения, касающиеся оскорбления величества, он ответил, что необходимо вершить правосудие и исполнять законы. Однако он не сразу довел дело до крайности, и в первых случаях такого рода его можно упрекнуть лишь в том, что он позволил серьезно рассматривать обвинения, заслуживавшие лишь презрения.

Фаланий и Руберий были обвинены перед сенатом в неуважении к величию и божественности Августа: первый – за то, что во время празднеств, проводимых в домах в честь обожествленного принцепса, допустил в число служителей своего культа актера по имени Кассий, чья жизнь была позорна; а также за то, что, продавая сады, где стояла статуя Августа, продал и статую вместе с садами. Руберию вменялось в вину ложное клятвоприношение именем Августа. По поводу столь необычных преступлений консулы пожелали узнать мнение отсутствовавшего императора, и он ответил им письменно: «Возводя моего отца на небеса, мы не собирались ставить ловушки гражданам; актер Кассий был нанят моей матерью для игр, которые она устраивала в честь Августа; его статуи, как и статуи других божеств, могут, без ущерба для религии, переходить к новым владельцам вместе с садами и домами; что же касается лжесвидетельства, то ложно призывать имя Августа или Юпитера – одно и то же: пусть боги сами заботятся о мести за свои оскорбления». Ответ не мог быть более умеренным и справедливым. Но обвинение уже было принято, и пример был подан.

Вскоре история повторилась. Граний Марцелл, наместник Вифинии, был обвинен в оскорблении величества своим квестором Цепионом Криспином, который, по словам Тацита, «проложил дорогу, которую несчастье времени и дерзость беспокойных умов сделали проторенной и часто используемой». Человек темный и неизвестный, без состояния, алчный и беспокойный, он, льстя тайными доносами склонностям кровожадного принцепса и подвергая тем самым опасности первых лиц республики, приобрел влияние у одного и ненависть всех. У него появилось множество подражателей, которые, подобно ему, разбогатев из бедняков и став столь же грозными, сколь прежде казались ничтожными, рыли яму под ногами других, но в конце концов сами в нее падали.

Криспин обвинял Марцелла в том, что тот плохо отзывался о Тиберии, и наносил обвиняемому неизбежные удары, выбирая из поведения принцепса самое порочное и приписывая это критике Марцелла. Поскольку факты были правдивы, легко было поверить, что они действительно были высказаны.

Роман Гиспон, присоединившийся к главному обвинителю в качестве второго, добавил, что Марцелл поставил себе статую выше статуй Цезарей и что он снял голову Августа с другой статуи, заменив ее головой Тиберия.

Император, без сомнения, сильно страдал, слушая осуждение своей личности, но сдерживался. Однако при последнем обвинении его гнев, найдя предлог, казалось, более затрагивавший Августа, чем его самого, разразился без меры. Он заявил, что в этом деле выскажет свое мнение открыто и под присягой, как требует справедливость. «Еще оставались следы угасающей свободы», – пишет Тацит. Гней Пизон взял слово: «Цезарь, в каком порядке вы будете высказываться? Если вы скажете первым, я буду знать, как поступить. Если же вы отложите свое мнение до того, как выскажутся все остальные, я боюсь невольно оказаться в противоречии с вами». Эти слова заставили Тиберия устыдиться своей вспыльчивости. Он смягчился и позволил оправдать Марцелла по обвинению в оскорблении величества. Его также обвиняли в вымогательстве, и дело было передано обычным судьям для рассмотрения по закону.

В то же время Тиберий проявил несколько хорошо обоснованных и поистине достойных похвалы щедростей. Сенатор Аврелий Пий жаловался в сенате, что его дом сильно пострадал от общественных работ, проведенных для строительства дороги и акведука, и требовал компенсации. Преторы, отвечавшие за казну, возражали против его просьбы, но император велел удовлетворить ее и приказал выплатить ему стоимость дома. «Одной из его добрых качеств, – говорит Тацит, – было то, что он не привязывался к деньгам и любил делать им честь, тратя их уместно. И он сохранил эту добродетель даже тогда, когда отрекся от всех остальных». Вот новое тому доказательство.

Бывший претор Проперций Целер попросил разрешения сложить с себя звание сенатора, которое стало для него обременительным. Тиберий, зная, что его бедность не была следствием дурного поведения и что он унаследовал от отца мало имущества, подарил ему миллион сестерциев.

Это стало приманкой, побудившей других попытаться добиться того же, не имея столь веских оснований. Некто Марк Аллий, также бывший претор, но промотавший свое состояние в разврате, умолял императора оплатить его долги. Тиберий понял, к чему это ведет, и потребовал от Аллия перечня долгов и списка кредиторов. Тот, не умевший легко краснеть и желавший лишь выпутаться из затруднений любой ценой, выполнил приказ. Тогда Тиберий распорядился выдать ему предписание на получение денег из казны, указав, что дает «такую-то сумму Марку Аллию, моту».

Своей жесткостью он хотел предотвратить подобные просьбы, которые считал неприличным удовлетворять, но жестоким – отвергать. Действительно, некоторые предпочли молчание и бедность унизительному признанию и позору. Другие оказались наглее, но все были поставлены в те же условия, что и Аллий.

Тацит и Сенека осуждают за жестокость такое поведение Тиберия. Но разве отказ был бы мягче? И разве те, кто был способен возвыситься над таким позором, не заслуживали его? Суровый и мрачный нрав Тиберия дискредитировал поступки, которые в правителе с другим характером, возможно, были бы сочтены мудрым сочетанием снисходительности и строгости.

В этом году необычайное наводнение Тибра нанесло Риму большой ущерб: разрушило здания и унесло жизни многих людей. Это сочли дурным предзнаменованием, и Азиний Галл предложил в сенате обратиться к Сивиллиным книгам. Тиберий не согласился, стремясь, как пишет Тацит, окружать всё тайной и скрывать как божественное, так и человеческое. В сущности, он мыслил вернее Галла и принял лучшее решение: назначил двух сенаторских комиссаров, Аррунция и Атея Капитона, для поиска способов предотвращения подобных бедствий.

Их изыскания привели к проекту отвода рек и озёр, впадающих в Тибр. Однако народы и города, которых затрагивали эти изменения, опасаясь либо лишиться полезных вод, либо, напротив, быть затопленными, подали энергичные протесты. После долгих споров проект отклонили, решив оставить всё как было.

Много позже нашли другой выход. Судя по словам Плиния Младшего, Траян или его предшественник Нерва приказал вырыть бассейн для сбора вод Тибра во время разливов. Но человеческие меры – слабая преграда против законов природы. Тибр – своего рода горный поток, и внезапные паводки из-за таяния снегов в Апеннинах неизбежны.

Ахайя и Македония, находившиеся под управлением народа и управляемые проконсулами, оказались перегружены, и было приказано передать их под власть императора. Это, кажется, указывает на то, что положение «провинций Цезаря», как их называли, было легче, чем провинций народа. Тиберий поручил управление Ахайей и Македонией Поппею Сабину, оставив за ним и Мёзию.

Он имел обыкновение оставлять чиновников на своих местах бессрочно. Делал он так либо из лени, чтобы избежать хлопот с новыми назначениями, либо из недоверия. Его проницательный ум и осторожность делали его медлительным в решениях. Он не искал выдающихся заслуг, но ненавидел пороки. Выдающиеся таланты вызывали у него подозрения, а с другой стороны, он боялся позора для республики, если бы назначил недостойных. Так, раздираемый противоречиями, он порой назначал наместниками людей, которых и не собирался выпускать из Рима.

В этом году Друз, как от своего имени, так и от имени брата Германика, устроил гладиаторские игры и председательствовал на них. Народ, зорко наблюдавший за теми, от кого ему предстояло зависеть, с тревогой отметил, что молодой принц слишком увлёкся жестоким зрелищем, жадно впиваясь глазами в кровь несчастных, убивавших друг друга. Даже отец сделал ему замечание.

Друз, если верить Диону, не обещал стать правителем, при котором народ был бы счастлив. Этот историк приписывает ему всевозможные пороки: жестокость, разврат, невоздержанность, пьянство, неконтролируемый гнев, толкавший его на насилие. Он был бы копией отца, но без маски. Возможно, это суждение требует корректировки, как мы увидим далее.

Тиберий не присутствовал на играх, где председательствовал его сын. Мнение о нём было столь дурно, что некоторые решили, будто он намеренно отсутствовал, чтобы Друз показал своё истинное лицо и навлёк на себя ненависть граждан. Хотя Тацит склонен судить Тиберия строго, он отвергает это подозрение как несостоятельное, предполагая, что мрачный нрав императора заставлял его избегать многолюдных собраний. Вначале он принуждал себя появляться на них, следуя примеру Августа, но его сухая и надменная манера разительно отличалась от приветливости предшественника. Осознав это, он предпочёл избегать сравнений не в свою пользу.

Вряд ли он пропустил кровавые игры из человеколюбия – так же, как не забота о нравах помешала ему поощрять театральные вольности, как делал Август. В те времена пантомимы довели разврат до крайности. Их искусство, рождённое при Августе, поддержанное Меценатом и самим императором (по вкусу и расчёту), стало так популярно, что школы первых мастеров, Пилада и Бафилла, сохранялись веками. Римляне доходили до исступления, яростно споря за любимых актёров, делились на враждующие партии, и дело доходило до мятежей.

В прошлом году подобный бунт случился на Августалий. Тиберий, не решаясь ещё строго обходиться с народом, привыкшим к снисходительности, оставил это без последствий. Но безнаказанность привела к новому, ещё более кровавому столкновению: погибли не только зрители, но и солдаты, пытавшиеся защитить магистратов от толпы.

Сенат рассмотрел этот бунт. Некоторые предлагали вернуть преторам право наказывать актёров розгами, как встарь. Но трибун Гаттерий Агриппа воспротивился, вызвав резкую отповедь Азиния Галла. Тиберий молчал, позволяя сенату, по словам Тацита, «тешиться призраком свободы». Протест трибуна возымел действие, ибо соответствовал установлениям Августа, ограничившим власть магистратов над актёрами. А воля Августа была для Тиберия высшим законом – он демонстративно чтил даже его малейшие распоряжения.

Итак, ограничились постановлением, положения которого показывают, до чего доходили злоупотребления в этом роде. Установили жалованье актёрам, которого безумие часто доводило до чрезмерных сумм. Запретили сенаторам входить в школы пантомимов, чтобы всадники не сопровождали их публично, чтобы их не заставляли играть в частных домах. Наконец, предоставили преторам власть над теми, кто присутствовал на зрелищах, которую им отказывали в отношении актёров, и позволили им наказывать изгнанием зрителей, которые вызывали беспорядки во время игр.

Тиберий не спешил выплатить завещанный Августом гражданам легат в триста сестерциев на человека. Один шутник, чтобы ускорить это, придумал выходку, которая дорого ему обошлась. Увидев покойника, которого несли через площадь, он подошёл к нему и что-то сказал ему на ухо. Когда несколько человек спросили его, что он сказал этому мертвецу, он ответил, что поручил ему передать Августу, что народ ещё не получил денег, назначенных по его завещанию. Тиберий счёл эту шутку весьма дурной и, велев привести к себе этого насмешника, отсчитал ему триста сестерциев, а затем отправил на казнь, приказав ему самому отправиться с этим поручением к Августу. Это была жестокая месть за шутку, которая заслуживала наказания, но лёгкого. По сути, этот человек был прав, и Тиберий признал это, вскоре выплатив народу причитающуюся сумму.

Однако он не обратил никакого внимания на жалобы того же народа относительно налога в одну сотую долю с продажи всего, что выставлялось на продажу. Напротив, он опубликовал заявление, в котором утверждал, что этот налог необходим для пополнения военной казны, учреждённой Августом. Он даже воспользовался случаем, чтобы отменить право ветеранов на увольнение после шестнадцати лет службы, вырванное мятежами в Германии и Паннонии, и восстановил в силе постановления, согласно которым это право приобреталось только после двадцати лет службы, заявив, что без этого республика не сможет покрывать расходы на содержание армий. Не сказано, чтобы легионы роптали, видя отмену того, чего они так яростно добивались. Их пыл угас, и в частности, германские легионы не менее исправно выполняли свой долг против врагов. Это то, что мне теперь предстоит рассказать.

Германику был присуждён триумф, хотя война вовсе не была закончена; но он хотел его заслужить и, узнав, что между Арминием и Сегестом, главными вождями херусков, возник раздор, поспешил воспользоваться случаем, совершив в начале весны внезапное вторжение в Германию.

Уже говорилось, что Сегест предупреждал Вара о замыслах и заговоре Арминия, но не был услышан. После гибели этого несчастного полководца и его трёх легионов Сегест был вовлечён в восстание против римлян единодушным заговором народа. Но он не примирился с Арминием. Напротив, ненависть между ними усилилась из-за обиды, которую Арминий нанёс ему, похитив его дочь и женившись на ней против его воли. Став ещё большими врагами, будучи зятем и тестем, что обычно является узами тесной дружбы, они лишь усугубляли взаимную неприязнь.

Пока эти раздоры ослабляли и разделяли силы херусков, Германик вторгся во владения их союзников, хаттов, с четырьмя легионами и многочисленными вспомогательными войсками. Хатты не ожидали этого нападения. Всё, что не могло сопротивляться из-за слабости возраста или пола, было захвачено или убито. Молодёжь переплыла Адрану (ныне Эдер) и, укрывшись за этой рекой, пыталась остановить римлян. Их усилия были тщетны: пришлось сдаться или рассеяться бегством. Германик, овладев страной, сжёг Маттий, столицу народа, и опустошил окрестности, не встретив никакого сопротивления. Чтобы держать в страхе соседние племена, он поставил против них Цецину во главе четырёх легионов.

Закончив поход, он вернулся к Рейну, и его отступление не было ни тревожимо врагами, охваченными страхом и смятением, ни затруднено непроходимостью дорог благодаря принятым им мерам предосторожности. Ибо, хотя он выступил в сухую погоду, не доверя этому редкому в германском климате ведру и опасаясь на обратном пути дождей и разливов, он оставил позади себя Луция Апрония с отрядом войск, поручив ему все необходимые заботы о поддержании дорог в проезжем состоянии.

Когда он уже был в пути, прибыли послы от Сегеста, умолявшие о помощи против партии Арминия, которая осадила его и теснила. Он раздражал своих соплеменников, отговаривая их от войны, тогда как Арминий, гордый и предприимчивый, говоривший лишь о защите свободы и отражении рабства, гораздо лучше находил отклик у этих варваров. Среди послов Сегеста был его сын Сегимунд, который не без страха явился снова под власть римлян, которых жестоко оскорбил во время восстания германцев и гибели Вара. Ибо, будучи жрецом алтаря, посвящённого Августу в земле убиев, он разорвал свои жреческие одежды и присоединился к мятежникам. Германик, однако, принял его милостиво и отправил под охраной на другой берег Рейна. Он благосклонно выслушал просьбу Сегеста и не замедлил вернуться, чтобы освободить его. Он атаковал осаждавших, заставил их отступить от крепости.

Сегест вышел в сопровождении множества своих родственников и клиентов, последовавших за ним. Возле него виднелись также знатные дамы, среди которых была его дочь, жена Арминия, в то время беременная. Она была более преданна чувствам к мужу, чем к отцу, и, представая перед Германиком, не пролила ни слезинки, не унизилась до мольб, недостойных её, но сохраняла глубокое молчание, скрестив руки и устремив взор в землю. Во главе всей этой толпы Сегест, высокий ростом и исполненный достоинства, как старый и верный союзник, произнёс следующую речь:

«Не впервые сегодня я доказываю свою непоколебимую преданность римскому народу. С тех пор как Август даровал мне права гражданства, у меня не было ни друзей, ни врагов, кроме ваших. Не то чтобы я отрекался от своей родины или ненавидел её (я знаю, что предатели становятся ненавистны даже тем, кому служат), но потому, что интересы римлян и германцев казались мне очевидно общими, и я предпочитал мир войне. По этим причинам я обвинил перед Варом похитителя моей дочери, нарушителя договоров с вами. И, видя, что этот бездеятельный вождь губит себя промедлением, я умолял его схватить всех нас – меня первого, Арминия и его сообщников. Свидетельницей тому – та кровавая ночь, последняя для Вара. О, если бы она стала последней и для меня! Мои последующие поступки, продиктованные обстоятельствами, легче оплакать, чем оправдать. Однако я заковал Арминия в цепи, а затем и сам носил оковы, наложенные его сторонниками. И при первой же возможности я отвергаю свои недавние действия, возвращаясь к прежним, предпочитая покой хаосу. Не надежда на награду приводит меня к вам, но желание смыть пятно вероломства и стать для германцев посредником перед вами, если когда-нибудь они предпочтут раскаяние гибели. Я прошу пощады для юности и неразумия моего сына. Что же до моей дочери, признаюсь, я привёл её сюда против её воли. Вам решать, видеть ли в ней жену Арминия или дочь Сегеста.»

Германик ответил на эту речь с великой благосклонностью: он обещал Сегесту безопасность для его детей и родственников и гарантировал ему владения в Нижней Германии. Затем он повёл армию назад и с согласия Тиберия принял титул Императора. Жена Арминия родила сына, чьи удивительные приключения были описаны Тацитом в утраченных книгах его «Анналов».

Приём, оказанный Сегесту, вызвал среди германцев либо скорбь, либо радость – в зависимости от того, жаждали ли они войны или боялись её. Но Арминий, помимо оскорбления, нанесённого ему через его жену, носился как безумный по земле херусков, призывая их взяться за оружие против Сегеста и Германика. Он не скупился на язвительные слова:

«О, прекрасный отец! Великий полководец! Каков подвиг храброго войска – увести пленную женщину силой четырёх легионов! А я обратил в бегство три легиона и трёх легатов! Я веду войну не предательски и не против беременных женщин, но открыто сражаюсь с вооружёнными врагами. В наших лесах до сих пор висят римские знамёна, подвешенные в честь наших богов. Пусть Сегест живёт на покорённом берегу, пусть вернёт сыну позорное жречество – но германцы никогда не простят ему, что по его вине они видят между Рейном и Эльбой фасции, секиры и римскую тогу. Другие народы, не знающие власти Рима, не ведают ни казней, ни податей. Мы освободились от них своей доблестью, мы посмеялись над этим Августом, которого они обожествляют, над этим Тиберием, избранным ему в преемники с такой помпой. Неужели мы испугаемся юного безрассудца без опыта и мятежных легионов? Если вы предпочитаете жить на родине, под взорами своих предков, со всеми древними правами, а не под властью надменных господ, если вы не хотите видеть среди себя новые колонии – следуйте за Арминием к свободе и славе, а не за Сегестом, подающим пример позорного рабства!»

Эти страстные призывы подняли не только херусков, но и соседние племена. Ингвиомер, дядя Арминия, известный и уважаемый римлянами, также поддался влиянию племянника.

Германик счёл недопустимым дать время формирующемуся союзу собрать все силы. Он немедленно отправил Цецину с четырьмя легионами, приказав ему пройти через земли бруктеров и выйти к реке Эмс. Педон повёл конницу вдоль границ Фризии. Сам Германик погрузил остальные войска на корабли и двинулся по Рейну и Эйсселу, пересекая озеро, которое позже стало Зёйдерзе. Общий сбор был назначен в устье Эмса, где флот, конница и легионы Цецины соединились. Хауки предоставили римлянам подкрепления. Бруктеры, чтобы лишить армию Германика провианта, сами опустошали свои земли. Отряд под командованием Стертиния, посланный Германиком, разбил их и обратил в бегство; среди трофеев оказался один из орлов, потерянных при поражении Вара. Затем римляне двинулись против Арминия, опустошая земли между Эмсом и Липпе, и достигли зловещего места, где шесть лет лежали непогребёнными останки легионов Вара, изрубленных на куски.

Германик, будучи человеколюбивым и любимым народом, пожелал отдать последние почести этим жалким останкам стольких храбрых воинов и их несчастного вождя. Все, кто сопровождал его, прониклись тем же чувством, вспоминая о своих друзьях и близких, размышляя о печальной участи войны и бедствиях, которым подвержено человечество. Цецина, по приказу полководца, отправился вперед, чтобы разведать леса и ущелья в окрестностях, опасаясь возможных засад, а также навести мосты через болота и построить гати на топких и грязных участках.

После этих приготовлений вся армия двинулась вперед, чтобы стать свидетелем зрелища, ужасного само по себе и бесконечно скорбного из-за воспоминаний, которые оно вызывало. Сухие, побелевшие кости усеяли поле, разбросанные или сваленные в кучи – в зависимости от того, погибли ли воины в бегстве или сражаясь плечом к плечу. Повсюду валялись обломки сломанного оружия, конские скелеты, орудия пыток, которыми победители мучили пленников, варварские алтари, на которых были принесены в жертву трибуны и первые центурионы. Те, кому посчастливилось спастись от этой катастрофы, указывали своим товарищам места, отмеченные главными событиями трагедии: здесь был ранен Вар, там, в отчаянии, не видя иного выхода, он пронзил себя мечом; этот поросший травой холм – трибуна, с которой Арминий обращался к победителям. Они рассказывали о разных проявлениях его наглости и жестокости, с болезненным удовлетворением вспоминая то, что когда-то причинило им глубочайшую боль.

Обряды благочестия, ради которых армия Германика прибыла в эти скорбные места, были исполнены с усердием. Никто не знал, воздает ли он почести своим близким или чужим, но, считая друзьями и родными всех, кого объединила общая участь, воины, разрываясь между горем по товарищам и ненавистью к врагу, сложили кости в общую груду, проливая слезы и клянясь отомстить. Насыпь покрыли землей, и Германик первым положил на нее дерн, отдавая долг мертвым и подавая пример живым.

Тиберий осудил его поступок – либо из-за злобного стремления придать дурной оттенок любым действиям Германика, либо искренне полагая, что вид множества непогребенных тел мог пагубно повлиять на дух солдат, вселив в них страх перед врагом. Кроме того, римские суеверия могли заставить его считать, что полководцу, облеченному священным саном авгуров, не подобает участвовать в мрачных погребальных обрядах.

Тем временем Германик продолжал преследовать врага, которого было почти так же трудно найти, как и победить. Наконец он настиг его, но в единственном сражении между римлянами и германцами Арминий, используя преимущество отличного знания местности и труднопроходимой лесисто-болотистой территории, устроил засаду, которая удалась настолько хорошо, что разгромил и обратил в бегство кавалерию Германика и посланные ей на подмогу когорты. Лишь легионы остановили его победоносное наступление, и все, что смогла сделать доблесть римских солдат и искусство их командира, – это отступить с честью.

Сезон уже подходил к концу, и Германику пришлось задуматься об отступлении, которое оказалось более тяжким и опасным, чем вся предыдущая кампания. Вернувшись к реке Эмс, он разделил армию на три части, как и при начале похода. Сам он взял на себя командование четырьмя легионами, которые прибыли морем, и повел их обратно тем же путем. Цецине с четырьмя другими легионами было приказано двигаться по суше, а кавалерии – идти вдоль океанского побережья до Рейна. Из этих трех отрядов лишь последний избежал несчастий.

Цецина спешил как мог, чтобы достичь гати, известной как Длинные мосты – сооружения Луция Домиция, проложенного через болотистую местность, ныне известную как Буртангские топи. Однако, обремененный обозом, он не мог двигаться быстро, и Арминий с легкими отрядами, выбрав кратчайшие пути, легко опередил его и занял позиции на горах и в лесах близ гати.

Она была разрушена в нескольких местах, и пока Цецина занимал часть солдат починкой, херуски внезапно напали на него. Завязался бой, в котором римляне оказались в крайне невыгодном положении и едва не погибли, если бы наступление ночи не заставило победителей отступить.

Успех германцев придал им еще больше смелости. Всю ночь они направляли воду с окрестных гор, используя родники и ручьи, чтобы затопить римские работы. Низменности оказались под водой, и Цецина был вынужден отказаться от ремонта гати.

Это был опытный воин, отслуживший сорок лет и не раз познавший как победы, так и поражения, но сохранявший в опасности непоколебимую отвагу. Между горами и болотами лежала ровная полоса земли, достаточно широкая, чтобы разместить армию, не растягивая фронт. Цецина решил провести через этот проход всех раненых и тяжелый обоз, а сам с лучшими частями задержал бы германцев в лесах, ведя активный бой. План был хорош, но исполнение подвело: две легионы покинули свои позиции и поспешили выйти на равнину за болотами.

Арминий внимательно наблюдал за всеми передвижениями римлян и, в отличие от обычной поспешности варваров, выжидал, пока труднопроходимая местность и опасность пути не начнут сеять беспорядок в рядах врага. Когда он увидел, что повозки с поклажей увязли в грязи и глубоких колеях, солдат, суетящихся вокруг них, знамёна, беспорядочно развевающиеся, и то, что каждый, как обычно бывает в таких случаях, думает только о себе и не слышит приказов командиров, он подал сигнал к атаке, воскликнув: «Вот позиция Вара, и судьба вновь предаёт римские легионы в наши руки!»

Тут же он бросился в бой, приказав своим в первую очередь поражать вражеских коней. Его приказ был исполнен: римские кони, и без того едва державшиеся на скользкой дороге, испуганные ранами, начали бешено метаться, сбрасывая всадников, неслись вперёд, сбивая встречных и топча упавших. Смятение стало ужасным, а в довершение несчастья Цецина, чей конь был убит под ним, сам упал и мог бы быть захвачен, если бы алчность варваров к добыче не отвлекла их в другую сторону, помешав довершить победу. Мужество легионеров вспыхнуло вновь при виде опасности, угрожавшей их командиру, и, удвоив усилия, к вечеру они наконец вышли на открытую и твёрдую землю, где смогли разбить лагерь.

Но, потеряв большую часть обоза, они лишились инструментов, необходимых для рытья рва, переноски земли и нарезки дёрна. Не было ни палаток, ни помощи для раненых; испорченные грязью и кровью припасы внушали отвращение, так что напуганные солдаты считали, что эта ужасная ночь станет для них последней. В таком смятении малейший случай мог вызвать страшные последствия. Один конь, сорвавшись с привязи, метался по лагерю, испугался криков, которыми его пытались остановить, и, помчавшись вскачь, сбил с ног нескольких встречных. Этого оказалось достаточно, чтобы по армии разнёсся слух, будто германцы ворвались в лагерь. Страх овладел умами: все бросились к воротам, чтобы спастись, особенно к тем, что были дальше от врага. Цецина, убедившись, что это лишь паника, тщетно пытался удержать солдат – умолял, угрожал, хватал за руки бегущих. Наконец он лёг на землю поперёк ворот. Солдаты, не решаясь переступить через тело своего командира, остановились, и постепенно спокойствие восстановилось, а правда прояснилась.

Тут же Цецина собрал их и заявил, что их единственное спасение – в мужестве и оружии, но к этому надо добавить и благоразумие. Он намерен, сказал он, держать их за укреплениями, пока враги, надеясь на штурм, не подойдут достаточно близко. Тогда они предпримут общую вылазку, с помощью которой смогут прорваться к Рейну. Добавив ободряющие слова, соответствующие обстоятельствам, и учитывая, что в последнем бою пало много коней, он сначала распределил своих, а затем лошадей старших офицеров среди самых храбрых воинов, не принимая во внимание ничего, кроме заслуг. Так он укрепил кавалерию, которой предстояло нанести первый удар, за которым последует пехота.

Расчёт Цецины полностью оправдался, но вины Арминия в этом не было: он хотел дождаться, пока римляне выйдут из лагеря, чтобы атаковать их снова среди болот и топей. Его дядя, Ингиомер, предложил более дерзкий план, более соответствующий вкусу варваров: «Пойдёмте штурмовать римский лагерь! Нам будет легко взять его. Мы захватим больше пленных и богатую добычу, ведь она не будет растаскана и испорчена». Этот совет был принят. На рассвете германцы начали засыпать рвы римского лагеря или бросать на них хворост для переправы; они пытались взобраться на вал, где, как им казалось, стояло мало солдат, дрожащих от страха. Но внезапно затрубили трубы: римляне вышли на них, насмешливо крича, что те больше не могут полагаться на леса и топи, и теперь всё решает только доблесть и воинское искусство. Германцы, застигнутые врасплох, смешались и вскоре были отброшены. Наглые и высокомерные в удаче, они не были готовы к неудачам и гибли в большом числе. Вожди, видя, что всё потеряно, покинули поле боя – Ингиомер тяжело раненным, Арминий невредимым. Толпа была изрублена, и резня продолжалась до вечера. Легионы вернулись в лагерь только ночью. Число раненых возросло; их по-прежнему мучили лишения, но сила, бодрость, здоровье, припасы – всё это они обрели в победе.

Между тем весть об опасности, нависшей над легионами, достигла их зимних квартир, и, как всегда бывает с молвой, она преувеличивала случившееся, объявляя их разбитыми и уничтоженными, а германцев-победителей – готовыми вторгнуться в Галлию. Благоразумные уже советовали разрушить мост через Рейн, но Агриппина воспротивилась этому. Эта мужественная женщина взяла на себя обязанности полководца, и когда легионы вернулись, она раздала солдатам всё необходимое, чтобы облегчить их нужду и перевязать раны. Плиний, написавший историю германских войн, со слов Тацита передаёт, что она встретила прибывающие легионы у моста, осыпая их похвалами и благодаря за доблесть.

Это поведение Агриппины глубоко поразило Тиберия. Он полагал, что подобные знаки внимания преследуют определённую цель и что солдат стараются привлечь на свою сторону вовсе не ради борьбы с внешним врагом: полководцам больше нечего было делать, раз уж женщина обходит легионы, появляется в самых людных местах лагеря, раздаёт щедрые подарки. Как будто ей было мало явно демонстрировать свои честолюбивые замыслы, когда она заставила сына Германика носить одежду простого солдата и требовала, чтобы его называли Калигулой Цезарем. Агриппина имела больше влияния на войска, чем легаты императора, и женщина смогла подавить мятеж, который не удалось усмирить даже именем принцепса. Сеян разжигал эти гнусные подозрения, хорошо зная характер Тиберия и забрасывая издалека семена ненависти, которые, тайно укореняясь в его сердце, со временем должны были вырасти и, прорвавшись наружу, привести к самым ужасным последствиям.

Германик не сразу погрузил свои четыре легиона на корабли. Зная, что в этих местах море изобилует отмелями, а кроме того, подвержено сильным отливам, он решил, что для безопасности судов будет лучше, если они не будут перегружены. По этой причине он приказал двум легионам под командованием П. Вителлия двигаться по суше.

Тот, выступив с берегов Эмса, строго придерживался береговой линии, и начало марша прошло спокойно. Земля была сухой или лишь слегка залита приливом. Но вскоре поднявшиеся из-за осеннего равноденствия воды, усиленные яростным северным ветром, так затопили побережье, что два легиона оказались на грани гибели. Всё было покрыто водой: море, берег, поля – всё слилось в единое целое. Невозможно было различить неровности почвы под ногами: возвышенности и впадины, твёрдый и зыбкий грунт – всё перемешалось. Солдаты падали или погружались в волны; лошади, вьючные животные, поклажа, трупы – всё сталкивалось с ними или уносилось течением. Когорты смешались, не в силах сохранить строй в такой глубине, где вода порой доходила до подбородка, а иногда, внезапно лишившись дна, воины оказывались унесёнными далеко или тонули. Взаимные увещевания и ободрения были бесполезны против стихии, которая не знает повиновения. Храбрый не имел преимущества перед трусом, умелый – перед неумелым: судьба каждого зависела от случая, а не от осторожности, и неодолимая сила увлекала всех без разбора. Наконец легионы нашли возвышенность, ставшую для них убежищем.

Они провели тяжёлую ночь без пищи и огня, большинство солдат – голые, мокрые, измождённые, не менее жалкие, чем осаждённые врагом, ибо в последнем случае можно хотя бы надеяться на почётную смерть, тогда как здесь гибель казалась столь же неизбежной, но бесславной. Таковы были их мысли. Рассвет принёс облегчение, и земля вновь показалась. Они добрались до реки, называвшейся тогда Унсингис (ныне Хуннесе), где находился Германик со своим флотом. Там они погрузились на корабли, и дальнейший путь прошёл благополучно. Слухи об их полной гибели рассеялись лишь тогда, когда они сами опровергли их своим появлением.

Вся армия Германика, как видно, сильно пострадала во время этого отступления. Галлия, Испания и Италия наперебой предлагали всё необходимое для её восстановления: оружие, лошадей, деньги. Принцепс принял только оружие и лошадей; деньги же, розданные солдатам, он взял из собственных средств. Чтобы соединить милосердие с щедростью, он навещал раненых, интересовался их выздоровлением, хвалил каждого за подвиги и, смешивая надежды на лучшее будущее со славой прошлого, утешал и привязывал к себе воинов.

Трое его легатов – Цецина, Апроний и Силий – были удостоены триумфальных отличий.

Сегимер и его сын Сеситак, брат и племянник Сегеста, последовали его примеру и сдались римлянам. Германик, встретивший их в городе убиев, куда их доставил Стертиний, без колебаний даровал отцу прощение, но сыну, которого обвиняли в осквернении тела Вара после его гибели, простил лишь после некоторых колебаний.

Вот как завершилась эта кампания, более славная для римлян, чем решительная против их врагов. Германик много размышлял о способах исправить недостатки, с которыми он столкнулся до сих пор. Он заметил, что германцы неизменно терпят поражения в открытом поле, но их горы и леса дают им преимущество, а главное – краткость благоприятного времени года в их климате и быстрое возвращение зимы мешают довести их до окончательного разгрома. Что у него гибнет больше солдат от долгих переходов, чем в боях; что ежегодно приходится обновлять снаряжение; что Галлия не может обеспечить замену потерянных лошадей; что длинные обозы представляют тысячу возможностей для засад и сильно затрудняют их защиту. В то же время ничто не мешало выбрать морской путь, контроль над которым враги даже не пытались оспаривать.

Следуя этому плану, можно было раньше начать кампанию: флот одновременно перевозил бы легионы и все необходимые припасы; кавалерия и лошади, не изнурённые усталостью, сразу оказывались бы в сердце вражеской страны, поднявшись вверх по рекам. Германик остановился на этом решении и занялся строительством флота зимой, когда консулами в Риме стали Тавр и Либо.

Т. Статилий Тавр Сиенна – Л. Скрибоний Либо. 767 год от основания Рима, 16 год от Р. Х.

Он счёл достаточным построить тысячу судов самых разных форм: одни – более длинные, с узкими носом и кормой, но сильно расширяющимися бортами; другие – плоскодонные, чтобы безопасно садиться на мель; у большинства было по рулю на каждом конце, чтобы, просто изменив направление гребли, можно было причаливать любой стороной. Видимо, эти конструкции были заимствованы у самих германцев. Многие суда имели палубы – они предназначались для перевозки боевых машин, лошадей и припасов; они двигались под парусами и на вёслах. Это был грозный флот сам по себе, но ещё более устрашающий благодаря пылу и уверенности солдат. Остров батавов, куда было легко подойти, был выбран местом общего сбора.

Пока флот собирался, Германик узнал, что форт на Липпе осаждён германцами. Он поспешил туда с шестью легионами и снял осаду. Он восстановил алтарь своего отца Друза, разрушенный варварами. Они также уничтожили памятник, воздвигнутый в прошлом году легионам Вара. Германик счёл нецелесообразным восстанавливать его, чтобы вновь не навлечь на себя жалобы и осуждение Тиберия.

По возвращении он застал всё готовым к отплытию. Сначала он отправил продовольствие и прочие припасы, распределил корабли между легионами и союзными войсками и, садясь на судно в канале Друза, воззвал к отцу, прося его даровать с небес покровительство в деле, где он шёл по его стопам. Он спустился по Эйсселу, соединённому с Рейном, пересёк Флевонское озеро и вышел в Океан через восточное устье реки. Оттуда он благополучно добрался до форта на Эмсе, где высадил войска на левом берегу. В этом Тацит упрекает его, утверждая, что если бы он поднялся по Эмсу выше и высадился на правом берегу, то сэкономил бы время и избавился от необходимости строить мосты через болота, образованные близостью моря в низменных местах, где он прошёл.

Германик продвинулся до Везера и разбил лагерь у этой реки напротив армии херусков, занимавшей противоположный берег. У их вождя Арминия был брат, служивший у римлян, – храбрый воин, верный выбранной стороне, о чём свидетельствовала его внешность: он потерял глаз в бою против своих соплеменников под командованием Тиберия. Его звали Флавий. В это время Арминий пожелал поговорить с ним и громко вызвал его. Флавий, с разрешения своего командира, вышел, и беседа завязалась через реку. Арминий, заметив, что его брат лишился глаза, спросил, как это случилось, и, получив ответ о времени, месте и обстоятельствах, поинтересовался, чем его наградили. «Ожерельем, венком и повышением жалования», – ответил Флавий. Гордый германец лишь презрительно рассмеялся, давая понять, что это – ничтожная цена за продажу свободы.

Они продолжили разговор, уговаривая друг друга перейти на свою сторону. Флавий восхвалял величие Рима и могущество цезарей. Он рисовал брату суровую участь побеждённых, тогда как в случае покорности римляне готовы были милостиво принять его, и в доказательство указывал на мягкое обращение с его женой и сыном, которых не считали врагами. Арминий, напротив, говорил о священных правах родины, о свободе, унаследованной от предков, о богах-покровителях Германии, о мольбах их общей матери. «Как ты мог, – восклицал он, – предпочесть прослыть предателем своего рода и народа, чем стать их вождём?» Спор разгорелся, и они едва не схватились бы, не будь между ними реки. Флавий уже требовал оружие и коня, чтобы броситься в бой, но его удержал офицер. Со своей стороны Арминий грозно кричал, что они встретятся в битве с мечами в руках. Так братья разошлись, ещё более ожесточённые.

На следующий день херуски выстроились для битвы за Везером. Германик, ещё не успевший навести мосты через реку, не счёл возможным принять вызов. Он ограничился отправкой римской кавалерии, а батавы, переправившиеся вброд в нескольких местах, завязали довольно жаркую стычку.

Затем сам полководец перешёл Везер со всей армией и от перебежчика узнал, что херуски, усиленные другими германскими племенами, готовятся атаковать его лагерь. Он принял меры против внезапного нападения. Понимая, что битва неизбежна, он хотел убедиться в настроении своих солдат и искал способ точно их узнать. Он рассуждал сам с собой: офицеры часто докладывают приятное, а не правду; вольноотпущенники – рабские души, которым нельзя доверять; даже друзья склонны к лести; если же собрать войско, то горстка самых горячих задаёт тон толпе, которая бездумно следует за ними. Из этих размышлений он сделал вывод, что единственный способ узнать истину – подслушать солдат, когда они, собравшись вместе и не находясь под взглядами командиров, в свободной атмосфере военных трапез раскрывают свои сердца, откровенно высказывая страхи и надежды.

«Итак, в начале ночи он тайно выходит в сопровождении лишь одного друга, закутавшись в мех по германской моде. Крадучись окольными путями, он обходит весь лагерь, прислушивается у входа в палатки и наслаждается сладостным удовлетворением, слыша искренние похвалы в свой адрес. Один хвалил благородную внешность принца, другой – его высокое происхождение: большинство же подчеркивало более ценные качества – его стойкость в перенесении тягот, кротость, неизменное душевное равновесие как в делах, так и в развлечениях: все соглашались, что должны доказать ему в битве свою преданность и благодарность; вместе с тем они возбуждали себя против коварства варваров и призывали друг друга принести их в жертву мести и славе римского имени.

В это время один из врагов, знавший латынь, подъехал верхом к укреплениям и громко крикнул, что Арминий обещает каждому перебежчику в его лагерь почтенный брак, земли и по сто сестерциев ежедневно до конца войны. Римские солдаты были возмущены этими оскорбительными предложениями. Они говорили друг другу: «Пусть наступит этот давно ожидаемый день битвы! Да, мы овладеем землями германцев, уведем их жен в плен. Это счастливое предзнаменование: жены и имущество врагов станут нашей добычей».

Около полуночи варвары приблизились к римскому лагерю, чтобы оскорбить его; но, обнаружив бдительную охрану, отступили, даже не выпустив ни одной стрелы.

Я не стал бы упоминать о сновидении, которое посетило Германика в ту же ночь, если бы внимание Тацита к этому факту не доказывало, что этот писатель – которого никто не обвинит в излишней религиозности и в чьих трудах встречаются даже следы нечестия – тем не менее придавал некоторую веру снам, равно как и авгуриям, о которых он говорит чуть ниже и которые, по-видимому, далеки от его презрения: до того люди непоследовательны, часто проявляя детскую доверчивость к химерам, в то время как отрицают или принижают основные истины естественной религии.

«Германик, – пишет Тацит, – увидел счастливый сон. Ему снилось, что он приносит жертву; и когда его тога была забрызгана кровью жертв, он получил от своей бабки Ливии еще более прекрасную». Этот сон был обманчив. Ибо от Ливии Германику следовало ожидать лишь ненависти и козней.

Однако его уверенность возросла благодаря этому мнимому доброму знамению, и так как авгуры, по наблюдению Тацита, также предсказали успех, он собрал войска, чтобы по обычаю обратиться к ним с речью, в которой особенно старался внушить им, что римский солдат может сражаться с успехом среди лесов не хуже, чем на равнине. «Ибо, – говорил он, – огромные щиты варваров, их неимоверно длинные копья не так удобны среди стволов и зарослей, как римские дротики, мечи и щиты, соразмерные телу. Наносите удары чаще, целитесь в лицо. У германцев нет ни панцирей, ни шлемов. Даже их щиты не укреплены железом или толстой кожей – это лишь плетенки из прутьев или тонкие грубо раскрашенные доски. Да и то только первый ряд вооружен по-ихнему: у остальных – лишь обожженные палки или короткие стрелы. Что касается их тел, то если вид их дик, если у них хватает сил на краткий порыв, то, с другой стороны, им совершенно недостает стойкости: при ранении они теряются и, не страшась позора, не уважая своих вождей, разбегаются, обращаются в бегство, являясь в несчастье столь же трусливыми, сколь надменными и жестокими в удаче. Если утомление от долгих переходов, если тяготы плавания заставляют вас желать конца войны, – вот он, перед вами, в предстоящей битве. Мы ближе к Эльбе, чем к Рейну: за ней не будет больше войны, если только, следуя по стопам отца и дяди, я найду в вас рвение, поддержку и одержу победу в тех же землях, которые они прославили своими подвигами». Солдаты ответили на эту речь радостными кликами, и Германик дал сигнал к битве.

Арминий со своей стороны поднимал дух своих воинов, принижая врагов. «Кто эти римляне, с которыми вам предстоит сражаться? Беглецы из армии Вара, которых страх перед войной недавно довел до мятежа. Одни – со спинами, покрытыми ранами, другие – избитые бурями и волнами, приведены сюда как жертвы, уготованные мести германцев и гневу богов. Не думайте, что надежда воодушевляет их: вы видите, они избрали обход через Океан, чтобы мы не могли ни встретить их, ни преследовать, изгнав с наших земель. Но когда дело дойдет до рукопашной, ветры и весла не помогут побежденным. Вспомните только их жадность, жестокость, надменность. Остается ли нам иной достойный выбор, кроме как отстоять свою свободу или умереть, прежде чем впасть в рабство?» Воодушевленные этой речью, германцы громкими криками требовали боя.

Все было готово с обеих сторон, и битва произошла на равнине, которую Тацит называет Идиставизо, простиравшейся между Везером и рядом холмов и примыкавшей к высокому лесу. По мнению Юста Липсия, это поле битвы находилось недалеко от города Бремена. Несмотря на природную храбрость германцев и сильные побуждения, представленные им, победа не потребовала от римлян больших усилий. В то время как их пехота наступала с фронта, конница ударила варварам во фланг и в тыл, внеся такой беспорядок, что беглецы сталкивались, одни устремляясь с равнины в лес, другие – из леса на равнину.

Арминий в этом случае исполнил долг и солдата, и полководца, воодушевляя своих и подавая пример мужества в бою; и хотя раненый, он держался так стойко, что едва не был окружен. Лишь благодаря храбрости и силе коня он прорвался сквозь густые ряды, вымазав лицо собственной кровью, чтобы не быть узнанным. Впрочем, утверждали, что он спасся лишь потому, что хавки, служившие вспомогательным отрядом в римской армии, способствовали его бегству. Ингиомер постигла та же участь: подобная хитрость или его доблесть спасли его.

Поражение варваров было велико. Преследуемые на протяжении десяти миль, они усеяли поле оружием и трупами. Очень многие погибли в Везере. Некоторые, взобравшись на деревья, прятались в ветвях. Их обнаружили, и лучники потешались, сбивая их, как птиц, или же валили деревья, чтобы они упали.

Римляне потеряли мало людей, а среди трофеев нашли цепи, которые германцы, уверенные в победе, предусмотрительно принесли для своих пленных. Победоносная армия провозгласила Тиберия императором на поле битвы и, насыпав небольшой холм, разложила на нем в виде трофеев захваченное у врага оружие с надписью, содержащей имена побежденных народов.»

Этот трофей опечалил германцев и причинил им боль более чувствительную, чем поражение в битве, их раны и разорение их земель. Еще недавно устрашенные, они думали лишь о том, чтобы покинуть страну и уйти за Эльбу в поисках спокойного убежища. Но внезапно их настроение переменилось, и все – и народ, и вожди, и стар, и млад – загорелись жаждой войны. Собравшись в войско, они, беспокоя римлян мелкими стычками на марше, выбрали для генерального сражения место, казавшееся им весьма выгодным. Это была довольно узкая и топкая равнина, с одной стороны ограниченная рекой, а с другой – кольцом лесов; сам же лес окружало глубокое болото, кроме одного места, где ангриварии возвели широкую дамбу, служившую границей между ними и херусками. Германская пехота расположилась на дамбе; конница укрылась в лесу, чтобы иметь возможность ударить римлянам в тыл, когда те войдут туда.

Германик, как искусный полководец, заботился о том, чтобы быть в курсе всего. Он проникал в замыслы врагов, знал местность; ничто не ускользало от него – ни то, что старались скрыть, ни то, что показывали открыто, – и он обращал хитрости варваров против них самих. Он приказал одному из своих легатов, Сею Тубериону, занять равнину конницей. Пехоту он разделил на два отряда: один должен был вступить в лес напрямую, другой – атаковать дамбу. Сам он взял на себя наиболее трудную задачу, поручив остальное своим легатам. Те, кому достался ровный участок, легко преодолели преграды. Дамба же оборонялась яростно, и римляне, идущие на штурм, оказались под градом стрел, летящих сверху с огромной силой. Германик вскоре понял, что ближний бой слишком неравен для его воинов. Он приказал легионам отступить и ввел в действие пращников и метателей дротиков с машинами. Варвары, стоявшие на дамбе, стали мишенью для этих снарядов: их выбирали по желанию; многие были убиты или ранены; остальные пришли в замешательство, и Германик во главе когорт своей гвардии овладел дамбой, преследуя врага в лесу.

Там схватка была жестокой. Германцы имели за собой болото, римляне – реку или горы. Таким образом, отступление для побежденных становилось крайне затруднительным, и тем и другим оставалось уповать лишь на свою отвагу, а спасение – только в победе. Храбрость была равной, но способ ведения боя и разница в вооружении ставили германцев в крайне невыгодное положение. Стесненные на узком пространстве, они не могли ни размахнуться, ни отвести свои длинные копья, а в рукопашном бою их телесная ловкость оказалась бесполезной. Напротив, римский воин, надежно прикрытый щитом, легко и умело орудовал коротким мечом, наверняка поражая огромные тела варваров и их лица, не защищенные шлемами, и наносил вражеским рядам тяжелые потери.

Арминий, то ли обескураженный чередой неудач, то ли ослабленный недавним ранением, не проявил здесь своей обычной отваги и решительности. Ингвиомер заменил его, бегая по рядам и пытаясь поддержать бой, но удача не благоволила его храбрости. Германик также бросился в гущу схватки, сняв шлем, чтобы все его узнали, и кричал римлянам, чтобы они убивали без пощады. «Нам не нужны пленные, – говорил он. – Только уничтожение этого народа положит конец войне». Когда он увидел, что приближается вечер, то вывел из боя один легион, поручив ему разбить лагерь. Остальные утоляли свою месть кровью варваров до самой ночи. Конница почти не участвовала в успехе этого дня.

На следующий день Германик собрал победоносное войско и осыпал его похвалами. Затем он велел сложить все оружие побежденных в кучу и поместил на ней гордую надпись: «АРМИЯ ТИБЕРИЯ ЦЕЗАРЯ, ПОКОРИВ ВСЕ НАРОДЫ МЕЖДУ РЕЙНОМ И ЭЛЬБОЙ, ПОСВЯТИЛА ЭТОТ ТРОФЕЙ МАРСУ, ЮПИТЕРУ И АВГУСТУ». Он не упомянул себя – то ли из страха вызвать зависть, то ли довольствуясь свидетельством собственной доблести.

Ангриварии, входившие в союз, где главенствовали херуски, предотвратили войну, которую Стертиний по приказу Германика готов был перенести на их землю, поспешно и полностью подчинившись.

Приближающаяся зима, уже дававшая о себе знать, заставила римлян подумать о возвращении. Полководец отправил часть легионов по суше в зимние квартиры. Остальных, в большем числе, он погрузил на флот и через устье Эмса вышел в Океан. Сначала море было спокойным, и тысяча римских кораблей величественно продвигалась на веслах или под парусами. Но вскоре густая туча закрыла небо; посыпался град, предвещая бурю, и тут же неспокойное волнение, усугубленное темнотой, сделало управление судами трудным, тем более что солдаты, не знавшие моря, в страхе мешали команде своими криками или неумелой помощью.

Тем временем поднялся сильный южный ветер, рассеявший весь флот: часть кораблей унесло в открытое море, другие выбросило на острова, окруженные скалами или рифами. Римлянам с трудом удалось избежать приближения к этим островам, грозившим неминуемым кораблекрушением. Но затем начался отлив, совпавший с направлением ветра, и так яростно обрушился на флот, что невозможно было ни оставаться на якорях, ни откачать воду с затопленных волнами кораблей. Чтобы облегчить их, за борт выбросили лошадей, вьючных животных, багаж и, наконец, оружие.

Большинство этих судов были лишь лодками, пригодными для каботажного плавания и неспособными выдержать ярость Океана. Добавьте к этому неопытность мореходов, ужас перед незнакомой стихией, казавшейся им еще страшнее, чем она была на самом деле, и враждебные берега – все это усугубило катастрофу римского флота. Часть кораблей погибла, большинство было выброшено на далекие необитаемые острова, где солдаты умирали от голода, если только волны не приносили им в пищу тела утонувших лошадей. Трирема Германика одна пристала к земле кауков.

Этот чувствительный князь был в отчаянии. Пока длилась буря, он проводил дни и ночи на самых высоких точках побережья, виня себя в причине такого бедствия и в некоторые моменты готовый броситься в море, если бы друзья не удерживали его. Наконец, спустя время, благодаря изменившемуся ветру и приливу, вернулось некоторое количество кораблей. Они были в плохом состоянии: мало весел, никаких парусов, вместо них – растянутые в воздухе одежды; некоторые, лишенные даже этих слабых средств, буксировались менее пострадавшими судами. Германик поспешил отремонтировать их и отправил осматривать острова по всему морю. Так он вернул большую часть своих солдат. Недавно покоренные ангриварии выкупили многих у более отдаленных германских племен и вернули их. Некоторые были вынесены к берегам Британии и отправлены обратно местными мелкими правителями. Было чудом слышать их рассказы по возвращении о том, что они видели. Страх превратил в их глазах все в чудеса, а то и просто удовольствие от вымысла заставляло их нести нелепицы о невероятной силе и высоте волн, о птицах причудливой и невиданной формы, о чудовищах, в которых человеческий облик смешивался с образами разных зверей.

Известие о бедствии, постигшем римский флот, вновь разожгло надежды германцев. Некоторые племена задумались о восстании. Но Германик, стремясь предотвратить последствия презрения, которое естественным образом вызывает неудача, отправил Силия с тридцатью тысячами пехотинцев и шестью тысячами всадников против хаттов, а сам с ещё более значительными силами вторгся на земли марсов. Вся территория была опустошена, и римляне вернули одного из орлов, потерянных при поражении Вара. Это был уже второй орёл, возвращённый Германиком. Главным итогом этого похода стало усиление страха перед римским именем среди варваров. По словам пленных, они никогда не были так напуганы. Они говорили, что римляне, несомненно, непобедимы и никакие несчастья не могут сломить их, ведь даже после потери кораблей и оружия, когда берега были усеяны их мёртвыми телами и трупами лошадей, они возобновили войну с прежней гордостью, словно их численность увеличилась из-за катастрофы.

Затем легионы были возвращены на зимние квартиры, радуясь тому, что своими победами на суше они компенсировали ущерб, нанесённый им морем. Германик окончательно утешил их своей щедростью, распорядившись возместить каждому по его заявлению стоимость утраченного.

Постоянные поражения сильно поколебали стойкость германцев. Они всерьёз обсуждали, не следует ли им просить мира, и не было сомнений, что следующая кампания могла бы завершить войну. Но Тиберий писал Германику письмо за письмом, убеждая его вернуться и отпраздновать триумф, который был ему дарован. Он напоминал, что тот уже подвергался достаточному числу опасностей и выиграл достаточно сражений, и что ему следует учесть также потери, которые ветры и волны – без его вины – нанесли его армии. Вар и римляне были отомщены, а что касается остального, можно положиться на распри, которые неизбежно возникнут среди варваров, если оставить их в покое.

Германик поначалу не соглашался и просил ещё один год, чтобы завершить начатое. Но Тиберий настаивал, подкупая его скромность предложением второго консульства, которое он должен был исполнять в Риме. Император добавлял, что если войну необходимо продолжать, то следует оставить что-то и для его брата Друза: у республики сейчас нет других врагов, кроме германцев, и только этот народ может дать Друзу возможность стяжать военную славу и лавры триумфатора.

Это были пустые отговорки. Германик чувствовал это и прекрасно понимал, что лишь зависть заставляла Тиберия лишать его славы, которой он уже почти достиг. Но приходилось подчиниться, и он покинул германскую армию, чтобы вернуться в Рим.

По прибытии его встретили военные и народ так, что это вряд ли могло смягчить ревность императора. Было приказано выдвинуть навстречу Германику лишь две преторианские когорты, но вышли все, считая за честь почтить его въезд в город. А граждане всех сословий, возрастов и полов высыпали за город, заполнив дорогу на двадцать миль.

Здесь стоит отметить, что у Германика не было преемника, который объединил бы под своим командованием все римские войска на Рейне. Такие значительные силы делали одного полководца слишком могущественным. Тиберий и его преемники разделили их между двумя легатами, командовавшими с равными полномочиями: один – армией Верхней Германии, другой – Нижней.

Примечания:

[1] ТАЦИТ, «Анналы», I, 53.

[2] СВЕТОНИЙ, «Тиберий», 57.

[3] ТАЦИТ, «Анналы», II, 87.

[4] СВЕТОНИЙ, «Тиберий», 29.

[5] ТАЦИТ, «Анналы», I, 75.

[6] СВЕТОНИЙ, «Тиберий», 32.

[7] ГОРАЦИЙ, «Сатиры», II, 3.

[8] См. «Август», книга III, § I.

[9] СВЕТОНИЙ, «Тиберий», 59.

[10] ТАЦИТ, «Анналы», I, 80.

[11] ДИОН, I, 57.

[12] Много любопытных подробностей о пантомимах можно найти в «Размышлениях о живописи и поэзии» аббата Дюбо, часть III, раздел 16.

[13] Полагают, что это Марбург.

[14] ТАЦИТ, «Анналы», I, 57.

[15] Имя жены Арминия, если в тексте Страбона (кн. VII) нет ошибки, было Туснельда.

[16] См. сказанное во второй книге об Августе относительно канала Друза.

[17] Здесь речь идет о рукаве Рейна, впадавшем в море через устье, называемое Флевон. См. уже упомянутое место во второй книге.

[18] ТАЦИТ, «Анналы», I, 64.

[19] Буккерий и Рийкиус полагают, что этот мост находился на месте, называемом тогда Ветера, а ныне Сантен в герцогстве Клевском.

[20] ТАЦИТ, «Анналы», I, 10.

[21] Текст Тацита здесь также исправлен. В оригинале читается penetratumque ad amnem Visurgim. Однако Везер находился далеко, и путь, по которому шли римляне, удалял их от него всё больше. Липсий заметил ошибку и предложил читать Vidrum (который он отождествляет с рекой Вехт), но это не лишено трудностей и не вполне удовлетворительно даже при принятии такого предположения. Исправление, которое я принимаю, взято у Целлария, ссылающегося на Мензо Альтингиуса. См. Cellar. Geogr. Ant., кн. II, гл. 5.

[22] Река, протекающая через Гронинген.

[23] ТАЦИТ, «Анналы», II, 9.

[24] Двенадцать ливров десять су. Сумма весьма значительна.

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА