Когда мертвые пришли впервые, пастырь Вик готовился ко сну, надевая мягкую пижаму. Старик дико мерз, кровь не грела старые кости, поэтому в кровать он отправлялся, основательно одевшись. Пастырь натянул носки из мягкой шерсти, пижамные штаны, рубашку со свободными рукавами, уложил на голову небольшую шапочку, а когда потянулся за стаканом воды, чтобы запить пилюли, увидел стоящего рядом мужчину.

Все тело и лицо пришельца были покрыты жуткого вида ожогами, волос почти не осталось – только обгоревшие пучки рыжеватого цвета. От него исходили неприятный запах и какое-то давление, заставившее Вика нервно щуриться. Испугавшись, старик выпустил из рук стакан и закричал. Вода выплеснулась на теплые тапки.

Вызвав охрану, пастырь убедился, что остальные не могут видеть гостя, так что он был вынужден их отпустить, чтобы избежать паники. После донесений из Сеаны Вик ожидал чего-то подобного, но одно дело – ждать, а другое – действительно видеть. Прибывший недавно пастырь Симон в красках расписал угрозу, но поверить ему оказалось непросто.

Кроме того, Вик – хоть ты тресни! – не мог вспомнить мертвеца. Изуродованное лицо в этом не помогало. Кто же это такой? Что ему надо? Вик не раз и не два убивал людей, а уж приказов об уничтожении еретиков через него прошло множество, поэтому личность первого из длинной вереницы трупов, направляющихся в столицу, оказалась для старика неведомой. Он нервно поднял графин, пытаясь составить план действий. Вода пахла затхло, противно. Спина пастыря заныла, ему стало нехорошо. Мертвый придвинулся ближе, и Вик попятился.

Пастырь выбежал на балкон и торопливо закрыл за собой дверь. Он не был уверен, что это подействует, но нужно же как-то отбиться от призрака, установить пусть непрочную, но преграду. Самым страшным казалось то, что мертвец не нападал, не пытался сомкнуть обожженные руки вокруг шеи Вика, выкрикивая фразы о мести, а просто приближался. В тот момент он стоял за стеклом балконной двери и молчаливо ждал. Людей можно обмануть, принудить, запугать, но мертвеца этим не удивишь, с ним все уже проделали. Знаки креста не производили на сожженного никакого впечатления. Вик попал в ловушку.

Повернувшись, старик увидел пугающий частокол затуманенных шпилей там, где еще вчера простирались желтые поля. Проклятый город шуай подполз под землей, словно грибница, и теперь готовился напасть. Сожженный еретик – лишь первая весточка, расплата за былые грехи. Его присутствие разлагало, заставляло ощущать себя смертным, слабым, ничтожным. Как же избавиться от ублюдка? Проявляя недюжинную для старика ловкость, Вику удалось обогнуть мертвеца, а затем он целую ночь разъезжал в экипаже по столице. Невыспавшийся, злой и постоянно ожидающий визита смрадного чудовища, пастырь теперь смотрел на то, как еретичка возит по полу цепями. Ее ответы погружали могущественного старика в уныние.

Зал Совета рокотал, переполненный спорами, проклятиями, ворчанием и призывами к карам. Пастыри набились сюда, как в крепость, которая должна была их защитить, но Вик подозревал, что Черный город не станет долго ждать. Некоторые из пастырей позорно сбежали из столицы, не в силах выдерживать соседство с жертвами. Расползались слухи, народ волновался. Инквизиторы постепенно приходили к логичным выводам, но служебные предписания запрещали им признавать подобную ересь, поэтому они стояли и с постными лицами смотрели на бунтовщицу. Но сколько еще их удастся дурачить? Все катится к чертям… Не стоило затевать процесс.

Пастырь потер сухие морщинистые пальцы.

«Мы можем сесть в дирижабли и улететь отсюда, – думал он. – Посмотрим, как ты догонишь меня в небесах, мертвяк!»

Годар сидела в центре зала, опустив на пол скованные руки, пока Совет галдел вокруг нее, словно стая голодных чаек. Она не пыталась скрывать то, что знала про Черный город, но лучше бы скрывала, потому что сказанное никому из присутствующих не нравилось. По причине секретности многих обсуждаемых сведений на собрании было мало святых и присутствовали далеко не все инквизиторы. Совет не хотел пугать и без того волнующихся людей откровениями преступницы, а они сыпались из женщины, словно из рога изобилия.

– Как остановить Черный город? – в который раз спросил Вик, чувствуя, что чертовски устал.

– Он сам остановится, – беззлобно сказала Годар. – Когда сожрет столицу и снова уснет. Если хотите жить, прикажите горожанам бежать и сами отправляйтесь прочь из столицы. Можно воспользоваться флотом Армады для эвакуации. Правда, дирижаблям нужно топливо, а Черный город заснет нескоро. Мертвые же, может, и не слишком быстры, но они не устают. Они будут вас искать.

Одеяние из мешковины делало шею Годар незащищенной, непривычно обнаженной, и пастырь не мог перестать смотреть в точку, где шея смыкалась с плечами. Справа от кресел Совета расположился молодой король – с напряженным лицом, расхлябанными движениями, с непростительным беспорядком в одеждах. Если все будут одеваться как попало, как отличить знатного человека от простолюдина? Каждый должен знать свое место. Пастырь поджал губы.

Стигматы больше не беспокоили святого, и пастырь Вик подозревал, что Терновник нашел более подходящее применение своим силам, чем самоистязание. Стоило прирезать его гораздо раньше, как Совет и намеревался. От молодых одни проблемы. Король сверлил бунтовщицу тяжелым взглядом, молотя пальцами по рукояти меча. Рядом с ним сидела Епифания, но лицо красотки потускнело – видно, сказались военные испытания.

Пастырю Вику не нравились новые привычки и поведение короля. Поза юнца потеряла скованность, он был слишком сконцентрирован на самом себе и забывал проявлять почтение. Но самое опасное заключалось в том, что молодой король явно узнал вкус власти. Видимо, война дала ему возможность ощутить собственную значимость, сделала фигурой на доске.

– Хватит пытаться пугать нас! – прервал еретичку пастырь. – Что нужно мертвецам? Зачем ты спустила их на нас, ведьма?

– Ну, наверное, это вас покарал Бог-отец, – саркастически ответила Годар. – Наслал наказание за грехи…

Почему-то фразы, многократно повторяемые церковниками по множеству поводов, рассмешили ее. Терновник дернулся, услышав знакомую риторику. Каждое слово еретички будто впивалось в него раскаленным шилом. Пастырь Симон хмыкнул где-то за спиной Вика. Глава Совета ощущал присутствие мощной туши своего помощника позади.

Наказание Бога-отца? За что же ему их наказывать? Вик всего лишь карал вольнодумство, бесполезных мечтателей и никчемных радикалов, зарвавшихся женщин, не осознающих своего места, или торговцев, не желающих приносить прибыль столице. Он наводил порядок, а в том, что происходит сейчас, виноваты лишь язычники и сама стриженая дьяволица. Заповеди даны для того, чтобы держать в узде чернь, а не пастырей. Законы пишутся для простолюдинов. Человек, находящийся на вершине власти, им не подчиняется.

– Пробуждение Черного города – исход ваших действий, бесконечных казней и бессмысленных завоеваний. Твоих действий, пастырь, и твоего Совета. Твоей Армады. Твоего короля. – Годар перевела взгляд на Терновника. – Обитатели Иш-ва сначала показываются только своим убийцам и кажутся безобидными. Но я заметила, что присутствие погибших постепенно разрушает все живое в округе. Находящиеся рядом с мертвыми заболевают и умирают. Чем больше убийц погибнет в результате, тем быстрее Черный город освободится от накопившихся там жертв и снова уснет.

– Это Страшный суд! – пробормотал кто-то. – Об этом рассказывалось в писании!

– Нет, дело здесь не в дряхлых сказках, – осадила говорившего Годар. – Просто мертвые и живые несовместимы. Переход Черного города с одного места на другое – механическое, абсолютно бездушное действие. Это правило мира, в котором оказались наши предки, но который вы усердно отказываетесь изучать. Все у вас запретно, ничего нельзя знать. Неужели это не надоедает?

– Замолчи! – не выдержал Вик. – Ты пришла сюда пошатнуть нашу веру! Но этого не произойдет.

Он встал и стукнул об пол посохом, на который опирался. Пастырь усердно делал вид, что все находится под его суровым контролем, а ничего из ряда вон выходящего не творится, но город утекал сквозь пальцы.

По закону каждый пункт обвинения следовало разобрать, а список преступлений Годар занимал не один лист. Старик привык к методичности, с которой каждый еретик вдалбливался им в землю. Сначала они тоже хорохорились и швыряли бесполезные оскорбления, чтобы к концу осесть и осознать свой печальный конец.

Но ни у одного из тех, кого он осудил, не было настоящей силы. Все эти бесконечные ведьмы, колдуны, еретики, пираты оказывались всего лишь непокорными мальчишками и заблудшими женщинами, которых казнили по навету, ради денег или из-за чьей-то излишней настойчивости. Кто-то из них был испорчен, кто-то глуповат, кто-то слишком нагл. Но предел их влияния на реальность – способность поджечь пару спичек или прочитать чужие мысли. Годар была другой. Она пришла устроить настоящий бунт. Не стоило позволять ей раскрывать рот.

– Ты слишком высокого мнения о себе, старик. Пастыри – это хлам. Никому не нужные мешки с костями, способные лишь талдычить одно и то же, – скривилась еретичка. – Если ваша вера не пошатнулась, когда вы увидели убитых вами людей, расхаживающих по Лурду, вы безнадежны. С чего мне вами интересоваться? А вот святые и инквизиторы – другое дело. Хочу, чтобы они были счастливы подле моих костров. Я пришла показать, что совершать чудеса легко.

Терновник увидел ухмылку на губах инквизитора Линда. Ищейка отвлекся на еретичку, но когда ее казнят, дознаватель вспомнит о странной смерти Силье, в этом король не сомневался. Подлец будет постоянно наступать на пятки, если его раньше не сожрут мертвецы. Что-то в нем беспокоило его величество. Линд не был таким монолитным, уверенным в себе псом церкви, как Силье. Гораздо больше амбиций, любопытства, а значит – опасных лазеек для ереси. Линд трогал скромную бороду, составляя умозаключения, вместо того чтобы негодовать.

– Почему же ты сама не сбежала? А, Годар? – поинтересовался свежеиспеченный лорд-инквизитор. – За тобой тоже должны ходить убитые. Толпы славных воинов Армады, уничтоженных твоим сбродом. Видно, способ спрятаться от них все-таки существует, не так ли?

– Умереть самому, – усмехнулась Годар, посмотрев Линду прямо в глаза.

– Тогда ты пришла по назначению, – едко заметил кто-то из Совета.

– Неужели вы не понимаете, что это испытание? Мы должны сплотиться, тогда Бог-отец даст нам победу! – воскликнул один из святых. – А ты – ведьма, сатана!

– Вам лучше знать, – пожала плечами Годар. – Дьявол – изобретение церкви, необходимое, чтобы стращать чернь. Вы сами его выдумали, а теперь перед ним дрожите и приписываете нечеловеческие черты тем, кого хотите убить. Зачем придавать всему, что вы делаете, признаки благочестия? Это слабость.

Пастырь Иона мотнул головой. Все, что делала церковь, было необходимо, чтобы сдерживать грех, даже если иногда и приходилось нарушать законы.

– Если тебе больше нечего сказать, не понимаю, зачем мы тратим время.

– Твое упорство ничем не завершится, – добавил пастырь Вик, сидящий на возвышении. – Тебе нужно признать вину и раскаяться. Неужели твоя гордыня так велика, что ты надеешься на победу? Грешнику не устоять перед гневом Бога-отца. Ты – лишь слабая женщина. Тебя сломят собственные грехи, список которых устрашает.

Годар запустила руки в волосы, уделяя этому все свое внимание. Руки еретички погружались в немытые пряди, играли с ними. На лице появилась легкая полуулыбка. Эти движения гипнотизировали, вызывали одновременно интерес и неловкость.

– Я надеялась увидеть Троицу, – невпопад произнесла Годар. – О них ходит столько легенд. С детства я слышала увлекательные рассказы. Главное оружие церкви. Мужи, исполненные благодати. Не то что остальные, способные лишь показывать фокусы крестьянам… Но мертвецы уже здесь, а вот Троица все где-то ходит…

Бунтовщица резко вынула ладони из волос и оперлась на руки, глядя на пастырей.

– И я вот думаю – может, я зря сюда прилетела? Похоже, никакой Троицы вовсе нет.

Годар негромко рассмеялась. Ей нравилось дразнить пастырей, но делала она это как-то вполсилы, без огонька, будто задавала вопросы, на которые отлично знала ответы.

Гневные крики снова заполнили зал Совета. Кто-то из стариков бросил в еретичку свой посох, не совладав с гневом, но тот не долетел, упал с сухим звуком на край мозаики и еще некоторое время катился по полу. Король следил за ним, завороженный однообразным вращением. Присутствующие собрались растерзать блудницу Сеаны, потому что богохульство переходило всякие пределы. Охране приходилось отталкивать особенно сильно негодующих поборников добродетели.

На лице Терновника застыла смесь презрения и изумления. Вряд ли он прежде видел настолько горячие прения между членами Совета, ведь его сюда не допускали.

– Обвинения в ведьмовстве уже были рассмотрены, но кое-что мы пропустили. – Пастырь Вик сделал вид, что не обратил внимания на кощунственные слова. – Зачем ты прокляла посла шуай и заставила его спрыгнуть с корабля, отняв собственную жизнь и совершив непростительный грех? Несмотря на происхождение, Акира верно служил церкви, пока не столкнулся с твоей ересью. Ты заставила его предать церковь.

Глаз Терновника дернулся. Он потер его, но тот продолжал подергиваться, отвлекая и раздражая. Черноволосая дева-инквизитор положила руку королю на плечо, пытаясь успокоить.

Годар мотнула головой:

– Я не убивала посла. Избавила от иллюзий, не более.

Впервые в ее голосе появился намек на досаду.

– Да неужели? Ты заставила Акиру спрыгнуть с корабля, и теперь он мертв! – Терновник вскочил, его терпение исчерпалось. – Разве это не называется «убить»?

– Ну, когда церковь сжигает еретиков, она говорит, что дарит им милость. – Годар пожала плечами. – Так что я не понимаю вашего негодования, мой король.

Тристан Четвертый разорвал оцепление, сделав несколько шагов и приказав его пропустить. Вопреки ожиданиям Вика охрана подчинилась, поражаясь собственной податливости. Вряд ли в этом было проявление демонических сил, только опасение перед одержимым, боязнь заразиться или военные легенды, пришедшие из ущелья Сеаны. Каждый из простых воинов хотел наказать еретичку ничуть не меньше, чем король, поэтому они просто поддались его величеству, позволяя сделать то, что не могли совершить без приказа сами.

Глаза правителя сузились. Бунтовщица сжалась, как зверек, с любопытством наблюдая, что будет происходить дальше. Между Годар и молодым королем-убийцей натянулись струны. Терновник оказался рядом с преступницей, продолжавшей сидеть на полу, неимоверно быстро. Шагая, он спиной чувствовал, как наконечники стрел стоявших по краям зала лучников повернулись в его сторону. Кто-то из инквизиторов целился из громоздкого револьвера, готовый выстрелить как в Терновника, так и в еретичку.

– Я убью тебя.

– Несомненно. – Годар прищурилась, не изменив позы. – Фактически я здесь именно для этого.

– Замолчи! – Терновник почти оглушил ее сильным ударом. – Считаешь, все продумала? Думаешь, в тебе нет изъянов? Воображаешь себя неуязвимой, черт тебя дери…

Он сопровождал каждое слово оплеухой, а потом просто схватил пленницу за плечи и начал трясти:

– Избавила от иллюзий!.. Да что ты можешь знать о мире? Об этом чертовом аде… Ты просто жалкая пешка, Годар. Ты – пешка. Никакой ум не выведет из этого лабиринта.

– Тристан, остановись! – вскрикнул пастырь Вик. – Она нам еще нужна!

Терновник взмахнул рукой, и старик осекся. Что-то мешало ему говорить.

– Они тебя не оценят, – произнесла Годар. – А вот лагерь кхола все еще может тебя принять, несмотря на… попутчика. По сравнению со многими здесь ты – просто невинный младенец. Ты ведь чувствуешь это, правда?

– Я никогда не поддамся, ведьма. Считаешь себя умнее всех? Думаешь, никто не сможет понять, что у тебя внутри? – Терновник продолжал встряхивать ее, словно хотел вытрясти душу.

Бунтовщица даже не пыталась дать отпор, и эта безучастность, нежелание принимать его всерьез доводили Терновника до безумия. Он был для нее помехой, не больше.

– Зачем ты убила посла? Это бессмыслица! В тебе нет ничего человеческого.

– Я бы никогда так не поступила, – мягко произнесла Годар, и тепло голоса, сочувствие в нем окутали издерганного Терновника. – Я люблю Акиру.

Король вздрогнул от неожиданности – и провалился в Годар, рухнул, словно в океан. Он собирался штурмовать, разбивать стены, раздавить эту женщину остатками силы или вызвать на бой, но вместо этого с разбега свалился куда-то в глубину. Годар даже не думала защищаться. Чужие ощущения испепеляющей силы ворвались в его голову, тело, затопили целиком, словно наводнение.

В кожу изнутри било бесчисленное количество маленьких родников. Не существовало ничего более невыносимого, чем эта обжигающая, всеохватная любовь, делающая каждого человека сто́ящим сострадания. Так хотелось прикоснуться к каждому лицу, прижаться губами к коже за ухом и прошептать, что все будет хорошо. Притяжение легко превращалось в страсть – и вот уже Годар горела от желаний, перевоплощалась в инструмент для удовлетворения любой жажды. Чувства сменяли друг друга так быстро и неуловимо, что Терновнику казалось, будто в него ворвалась целая толпа.

– Я люблю всех, – шепнула Годар и легко оттолкнула его рукой. – Даже тебя, Тристан.

Почти неощутимый толчок заставил ошарашенного короля вынырнуть из чужого восприятия. Он покачнулся, сделал попытку удержаться, чтобы не упасть. На поверхности – в зале Советов – не осталось тепла, только чужой страх и надсадное ожидание.

– Я не стремлюсь сохранить в себе человеческое, король, – пожала плечами еретичка, а Терновнику хотелось вернуться обратно, погрузиться в буйство слепящих желаний. – Человек – это сплошные ограничения.

Годар снова села на пол и посмотрела на пастырей. Те недоуменно переглядывались, пытаясь понять, что происходит. Пастырь Вик все еще сражался с собственным горлом, не желающим произносить ни слова.

Обвиняемая расположилась поудобнее, мотнула головой, а затем шлепнула ладонями об пол. Прислушавшись к безобидному звуку, ударила снова. Кожа ласково прикасалась к фигурным камням. Годар выглядела так, словно затеяла незнакомую игру. Только разбитые Терновником губы и ссадины на лице портили картину.

– Зачем ты здесь? – спросил король.

– Я могу исцелить любого человека. – Голос Годар смягчился, наполнился теплом и мечтой. – Могу сделать из разбитого целое. Я знаю, что вам всю жизнь говорили иное, но вера в Бога-отца не нужна, чтобы совершать нечто поразительное, как она не нужна, чтобы дышать. Кто-нибудь хочет увидеть настоящее чудо?

– Да как ты смеешь! – вскричал пастырь Симон. – Исцелять могут только святые, а не шлюхи вроде тебя!

Он отодвинул кашляющего Вика и выступил вперед. Необходимо было срочно что-то предпринять, иначе контроль над святыми ослабеет. А кто еще сможет защитить Лурд от мертвых?

– Пастыри не хотят терять своих рабов. – Годар обвела взглядом Совет. – Но инквизиторы и святые должны стремиться узнать правду. И я могу вам ее показать.

– Схватите ее и отправьте в подвал! – разъярился Терновник. – Она уже совратила одного инквизитора, на этом пора остановиться. Хватит с нас ярмарочных фокусов!

Братья и сестры веры зашумели.

– Если она все равно ничего не может, пусть попробует, – предложил лорд-инквизитор Линд. – Всем будет интересно увидеть, как дьявол в очередной раз попадет впросак.

– Я согласен, – прокряхтел какой-то сухой старик небольшого роста со скрюченной от болезни рукой. – Пусть покажет, на что способна. Вылечи меня, если считаешь себя такой всемогущей. Но дьявол только обещает, а ничего не делает. Чудеса подвластны лишь Богу.

– Да, но он запрещает совершать их, ведь это грех гордыни, – усмехнулась Годар. – Какой смысл в обладании властью, если ты никогда ею не воспользуешься? Разве не прекрасно гордиться тем, что можешь раздвигать волны моря? Видеть безграничную красоту любви? Зажигать пламя или направлять облака?

– Откажись, Трион! Твоя душа будет проклята, глупец! – крикнул кто-то.

– Исцели меня, ведьма. Я хочу знать правду. Хочу раздвигать облака.

Терновник обернулся на знакомый низкий голос.

В этот раз Епифания пришла на собрание без меча, не в силах опять к нему прикоснуться, и ощущение скверны измучило ее. Король-тиран порабощал, превращал ее в слугу, и остатки гордости вскипели в ответ на вызов Годар. Лицо женщины-воина потеряло обычную самоуверенность, а глаза – блеск, но она совершала первый в жизни проступок с гордостью воина, которую Терновник старался у нее отнять.

– Тьфу ты, – сплюнул кто-то из пастырей. – На костер ее!

Годар ответила понимающим кивком. Она продолжила прикасаться ладонями к полу. Шлепки становились все громче, пока она не ударила со значением, прогнувшись над ладонями, будто припечатывала изо всех сил. Воздух пошел еле заметной рябью. Рябь тут же исчезла, словно обман зрения, – пробежала и растворилась, как мираж в жарком мареве лета. Терновник ощущал, как от тела Годар расходится невидимый шторм, который устремляется к пастырю Вику, к Симону, ко всем тем, кого он привык воспринимать незыблемыми столпами церкви. Будто трещина при землетрясении, разрывающая почву.

Непонятная ему незримая волна налетела на людей, находившихся перед еретичкой, охватила их целиком, но никто из них этого не понимал. Епифания дрожала, поднеся кулак ко рту. Проклятая ведьма творила колдовство, и Терновник не смог ей помешать. Не было никаких демонов, противостоять оказалось некому.

Все продолжили гомонить, затем по лицу пастыря Вика покатились слезы. Он начал раскачиваться и зарыдал, словно расстроенный ребенок. Руки старика тряслись от переизбытка эмоций.

– Уведите меня, уведите меня отсюда, – все просил и просил он, и пастырю помогли встать.

– Боже, мы все должны бежать, мы должны уйти…

Оказавшийся на пути необычной магии инквизитор побледнел, словно лист бумаги. Он осматривал каждого с изумлением в глазах. Что-то открылось молодому дознавателю, и Терновник жадно хотел знать что, но голоса в его голове стихли. Не исчезли совсем, но спутались, смешались, превратившись в плохо понятный шум.

Годар обводила зал Совета спокойным взглядом. Суд над ней позволил собрать всех глав церкви вместе и нанести удар. Пастырь с больной рукой, осмелившийся согласиться на предложение ведьмы, шевелил гибкими розовыми пальцами и радостно плакал. Окружавших его членов Совета разрывало от противоречий.

– Она исцелила его!

– Невозможно! Это наваждение сатаны!

– Но это значит, что волшебство доступно любому грешнику…

– Замолчи! Это ересь! Кто знает, чем ему придется заплатить? Он отправится в ад! Мы все отправимся в ад!

Воцарился хаос. Епифания выбежала прочь, воспользовавшись моментом. Терновник не успел ее остановить.

– Что ты сделала? – выдохнул король. – И почему я ничего не чувствую?

Что бы ни происходило с остальными, Терновника это не затронуло. Он ощущал себя слепым. Все то же отсутствие равновесия и неконтролируемые волны чужих желаний. Можно ли исцелить человека от предрассудков, от чувства вины? Неужели их вера – болезнь, от которой можно вылечить? Нет, невозможно.

– Я уважаю чужие решения, король, – ответила Годар. – Я не раз предлагала тебе присоединиться к кхола, но ты каждый раз делал неправильный выбор. Это твой путь, и ты пройдешь его до конца.

– Все это… – Терновник обвел жестом безумствующий Совет. – Все это тебе не поможет. Завтра ты умрешь, и я лично прослежу за казнью, даже если Совет воспротивится. Если понадобится, я убью тебя собственными руками.

Король вытер со лба пот. Его трясло, хотя он только что это заметил. Неизвестный инквизитор схватил Терновника за плащ. Град слез поливал неровное, пористое лицо незнакомца. От него смердело раскаянием. Король оттолкнул его, как чумного.

– Черный город приблизился к границе столицы! – ворвался в зал запыхавшийся гонец. – Что прикажете делать?

Годар продолжала сидеть на полу, сухо изучая лицо Терновника острым взглядом. Может, не сегодня, но очень скоро Черный город нанижет зал Совета на пики своих башен, разорвет здание на части, как уже проделал это с множеством домов столицы. И король понял, что злорадно ждет, когда этот момент наступит, пастыри посыплются из окон, словно горошины из сломанного стручка, а он наконец-то станет настоящим монархом посреди смуты и ересей.

– Покинуть здание! – приказал король. – Отвести Годар в темницу!

Сохранившие рассудок инквизиторы выполняли приказы Терновника, словно их отдавал Линд. Сам же командующий дознавателями Армады пропал в бушующей толпе. Еретичке заткнули рот, как стоило сделать уже давно, и утащили прочь. Если в суматохе еще несколько членов Совета погибнут, никто не заметит. Постепенно все покинули зал и оставили Терновника одного. Никто не смел его беспокоить.

Король встал вплотную к креслу пастыря Вика. Он задумчиво поглаживал резьбу, отполированные старыми руками подлокотники, золоченую бахрому покрывала, витиеватую вышивку спинки сиденья. Затем Тристан Четвертый опустился на покрытый крестами трон и положил руки поудобнее. Он всегда хотел оказаться здесь, представляя себя главой Совета. Низкий гул Черного города заполнил уши, заставляя перепонки лопаться, но потом башни замолчали. Лучи вышедшего из-за облака закатного солнца осветили мозаику на полу.

Дал Рион безразлично наблюдал за королем с расстояния. Наемный убийца стоял, опершись на стену и подогнув одну ногу. Дал всегда был притягателен и расслаблен, но от него ничто не ускользало. Если бы не гниющая рана на груди погибшего фехтовальщика, тот мог бы казаться живым, настоящим.

– Иди сюда, Рион, – произнес король, показывая на пустующее место по соседству.

Мертвец грациозно уселся рядом, закинув ногу на ногу и сцепив руки на затылке. Дала Риона забавляло происходящее, если мертвые умеют забавляться. Закатные лучи освещали его и превращали в принца погибели, жестокого шута. Но Терновник не таил обиду, хотя близость убитого причиняла боль, делала воздух непригодным для дыхания.

– Хочу кое-что рассказать тебе, Рион, – начал он. – Это старая семейная история, о которой никто не любит вспоминать. Но мне она кажется поэтичной. Одному из моих далеких предков отец запретил жениться на простолюдинке. Нельзя сказать, чтобы тот беспрекословно подчинился запрету. Он много времени проводил у той девушки, возлюбленная родила от него несколько сыновей, но женой стать не могла. Отец же будущего короля опасался такой привязанности и влияния безродной женщины на сына, поэтому позаботился о нем и в конце концов отдал приказ ее убить. Труп закопали в саду и даже поставили памятник, чтобы ублажить безутешного беднягу. И ты знаешь, что случилось потом?

Дал Рион покачал головой.

– Когда отец короля умер, он приказал выкопать труп, повелел надеть на него подвенечное платье и заставил священника провести обряд. – Терновник проследил за летящей птицей за окном. – Весь вечер разлагающаяся жена сидела рядом с королем, а придворные улыбались и пили вино под взглядами охраны. После завершения пира ее закопали обратно. Трудно сказать, насколько король любил ту убитую женщину, но вот то, что он ненавидел своего отца, сказать я могу точно. Да и вкус к мести у него явно был.

– История неплохая. Но тебе вряд ли удастся провернуть подобное, Тристан. – Голос мертвеца раздавался прямо в голове у одержимого. – Ты ведь сам приказал выбросить мое тело в реку, его не найдешь. Пастыри разбежались. Ты так страстно стараешься, чтобы тебя заметили, но никто не увидит спектакля. В жизни вообще лучше, чтобы тебя замечали пореже. Тогда никто не мешает делать то, что хочешь.

Дал Рион хмыкнул. Король открыл рот, чтобы что-то добавить, осекся, затем горько рассмеялся.

– Годар права. Ты все еще можешь остановиться. Нет никакой нужды создавать из себя чудовище. Во всем, что ты делаешь, виноват Совет, – добавил наемный убийца. – Предоставь их своей судьбе, отправляйся прочь.

– Нет, Рион, – жестко усмехнулся Терновник. – Нет. Все вроде правильно, но ты упустил из вида одну крайне важную деталь. С сегодняшнего дня Совет – это я.