Руан, Франция, 1942 год
Элен шла по коридору Отель-Дьё. Охрана была новой, поэтому, наверное, солдаты не потребовали объяснений, почему Элен вернулась из Онфлера. Для них она была просто одной из французских девушек-стажеров, поэтому, мельком взглянув на ее бумаги, они пропустили ее.
К счастью, в полдень в коридоре было тихо и пусто: монахини и медсестры либо работали в палатах, либо спали, но Элен все равно на ходу озиралась по сторонам, пока шла по тускло освещенным коридорам. Задерживаться было нельзя, времени оставалось немного.
Она сосредоточилась на своей цели. Мать так крепко обняла ее на вокзале, словно прощалась навсегда. Было невыносимо смотреть через окно тронувшегося поезда на лицо Агнес. Элен отогнала мысли об удостоверениях, найденных под подушкой, которые напоминали неразорвавшуюся бомбу по центру поля ее жизни. Элен не хотела знать, что случится, если эта бомба взорвется.
Элен скользнула в комнату общежития. Здесь было тихо, многие койки пустовали. Около десяти студенток-медсестер спали перед ночной сменой. Элен сняла туфли, оставшись в чулках; кожа была липкой от дневной жары. Белье с ее кровати сняли, сундук для одежды стоял открытым, и униформы там не было. Элен аккуратно поставила саквояж и подошла к кровати, где спала Элизабет, свернувшись клубочком. Элен опустилась на колени возле сундука подруги. Та была выше ростом, но ее униформа наверняка окажется впору и Элен. Она открыла защелки, подождала пару секунд, боясь, что соседка проснется от шума, но та даже не пошевелилась.
Элен, затаив дыхание, подняла скрипнувшую крышку и взяла в руки накрахмаленную отутюженную ткань.
– Что ты делаешь?
Элен выронила униформу. Голос подруги был сиплым спросонья. Она сидела на кровати и хмуро переводила взгляд с Элен на открытый сундук.
– Что ты здесь делаешь? – приглушенно повторила Элизабет, оглянувшись на спящих соседок. На лице у нее отпечатались складки подушки.
Полуденное солнце опускалось над городом. Каждая истекшая секунда означала, что в распоряжении Элен остается на секунду меньше.
– Мне нужно одолжить у тебя форму. Я позже все объясню, обещаю.
– Тело Томаса пропало, – понизив голос, сообщила Элизабет, внимательно глядя на подругу. – Прямо перед твоим отъездом. Исчезло бесследно. Весь госпиталь вверх дном перевернули, но ничего не нашли. Хотя ты ведь и без меня знаешь, да?
– Не понимаю, о чем ты. – Элен с трудом сохраняла самообладание.
– Почему ты мне врешь? – с горечью спросила Элизабет.
В голове у Элен пронеслись варианты оправданий. Но ей вдруг не захотелось скрывать свою истинную суть от единственной подруги, ведь до Элизабет у нее вообще не было друзей. Может, мама ошибается и не каждый человек представляет опасность для целительниц. Вдруг найдутся места и люди, где можно дышать вольно и спокойно?
– А если бы я сказала тебе, что он умер? Томас. И что я вернула его к жизни. – Элен сделала паузу, ожидая реакции подруги, но та не выражала никаких эмоций. – Ты не поверила бы мне, правда? – Оглянувшись по сторонам, она убедилась, что все крепко спят.
– Значит, поэтому Сесиль взяла тебя в Дьепп? – догадалась Элизабет. В ее голосе была неуверенность, но не полное отрицание, которого ожидала Элен. – А я понять не могла, почему из всех стажерок она выбрала именно тебя.
– Потому что она моя тетя. У нас в крови одинаковые способности. Но в Дьеппе все получилось по-другому. Я не спасала жизни, а лишь… помогала солдатам умирать спокойно и без боли. Но Томаса я вернула, и поэтому Сесиль выгнала меня. Она считает мой дар абсолютным злом.
Элизабет задумчиво посмотрела на нее, а потом криво улыбнулась.
– Тогда это наименьшее из зол в мире. Сестра Сесиль лучше всех должна это понимать. Но я все равно не понимаю, почему ты вернулась, почему не осталась дома. Ведь ты так хотела уехать домой, разве нет?
– Потому что… Томас не сможет прожить долго. Я дала ему время, но оно взято взаймы. Он все равно умрет, если только…
– Если только? – Пружины под Элизабет скрипнули.
– Если только я не возьму время кого-то другого, – не глядя на Элизабет, произнесла Элен. Она боялась увидеть в глазах подруги ужас или отвращение.
Элизабет соскользнула с кровати и села на пол рядом с ней.
– То есть нужно кого-то убить, чтобы Томас жил дальше?
Элен передернуло оттого, как буднично и спокойно говорила подруга. Казалось, ей просто любопытно.
– Понимаю, это ужасно. И знаю, что ты обо мне думаешь.
Элизабет молчала, глядя прямо перед собой. Потом повернулась к подруге.
– Мое имя не Элизабет, – мягко сказала она. – Меня зовут Ирен. Твоя тетя об этом знает, и мать-настоятельница тоже. И еще несколько сестер. Благодаря им я здесь. Поэтому я зовусь Элизабет Лоран из Кале, а не Ирен Беркович из Кана. – Она сплела пальцы рук.
Элен помнила желтые звезды на одежде евреев в Онфлере, знаки и надписи на витринах магазинов, соседей, исчезнувших в последний год. Помнила, как несколько семей уехало, что-то туманно говоря о депортации.
– Прошлым летом отец получил письмо с зеленым билетом, – Ирен покусала губу. – Сказали, что статус будут пересматривать. Папы не было в переписи, а мама была, она родилась в Кане. И хотя мы слышали разные истории, подумали, что это просто формальность. Ждали отца домой. Он не вернулся. Нам сказали, что он умер от гриппа несколько месяцев спустя. – Она смотрела в одну точку. – А в июне мама тоже получила письмо.
Ужас охватил Элен. Для ее семьи оккупация была чудовищным явлением, но она даже представить себе не могла, каким кошмаром обернулась жизнь еврейской семьи Берковичей. Мать и дед Элен сами решили рисковать ради других, но Ирен подвергалась опасности исключительно за свою национальность.
– Мама понимала, что времени мало. В нашем городе нашелся священник, который знал сестер, помогающих таким, как я… Я не могла сказать тебе раньше, прости.
У Элен в груди защемило, и она порывисто обняла подругу.
– Тебе совершенно не за что извиняться, Ирен, – прошептала она, особенно выделив настоящее имя девушки.
– Просто пойми, что я заранее на твоей стороне, – добавила Ирен, когда Элен отпустила ее.
– Ты о чем?
– О том, что тебе придется сделать. Мой отец был часовщиком, хорошим человеком. Не нарушал правила, видел в людях только хорошее. Когда ему велели прийти в полицейский участок, он продолжал верить в лучшее. Поцеловал нас с мамой на прощание в то утро и пообещал скоро вернуться.
Чем больше Ирен рассказывала, тем яснее Элен видела цель своего приезда.
– Немцы не считают нас людьми, – сказала Ирен довольно громко, и Элен огляделась, проверяя, что никто не проснулся. – Они забирают у нас всё и не остановятся. Будут продолжать, пока никого из евреев не останется в живых. Фогель лежит в больнице с пневмонией. Его положили с высокой температурой вчера ночью.
Сердце у Элен забилось чаще. Раньше у нее не было четкого плана: она собиралась проникнуть в немецкое отделение, найти Сесиль и убедить ее рассказать, куда отправили Томаса. Но не подумала о том, как остаться незамеченной.
– Охрана остановит. Меня нет в графике работы сестер.
– Тогда тебе нужно кем-то притвориться. – Ирен протянула свою униформу Элен. – К той палате прикреплена Анна. После Дьеппа никто не обращает внимания на время начала смен, так что иди прямо сейчас.
Подруги оглянулись на спящую Анну.
– Проспит еще несколько часов, – решила Ирен, – она даже не узнает.
– А другие монахини и медсестры? Они же в курсе, что Сесиль отправила меня домой.
– Скажи, что тебя вызвали обратно. Пока раскусят обман, дело будет сделано.
После ужина, когда тени на стенах монастыря стали длиннее и колокола церкви Святой Магдалины оповестили о наступлении девяти часов, Элен вышла из туалета в униформе Анны Корбен.
В отделении к ней сразу подскочила старшая сестра Мари с подносом мензурок с лекарствами.
– Что ты здесь делаешь? – спросила монахиня. Седовласая и морщинистая, она была одной из старейших сестер. Мягкая и душевная, она даже пела, когда работала в саду в выходные от смен в больнице. – А где Анна?
– Она заболела, – спокойно ответила Элен, сохраняя самообладание. – Сестра Сесиль велела мне подменить ее.
– Сестра Сесиль ничего мне не сообщила, – Мари поджала губы.
– Она отправила меня только что. – Сердце у Элен колотилось, ей казалось, на нее смотрят все медсестры и больные в палате. – У Анны утром внезапно поднялась температура.
– Сестра, мне нужна помощь! – позвала Мари одна из стажерок. Следом то же самое крикнул врач.
– Палаты переполнены, больные с лихорадкой. Иди и помогай, чем получится. Поговорю с сестрой Сесиль утром.
Через минуту Эми, медсестра средних лет, сунула Элен поднос с термометрами.
– Ты пришла помогать или собираешься стоять столбом? Начни с дальних коек. Отмечай температуру у каждого в карте.
Элен рассеянно кивнула, прижимая к себе поднос.
«Забери у них то, что тебе нужно». Цепляясь за фразу Ирен, как за свет маяка, девушки пошла по рядам между койками, измеряя температуру больным немцам, которых привезли из других районов Франции, чтобы уничтожить высадившихся в Дьеппе. Многие спали, лица у них были красными от жара.
Фогеля она нашла в тихом углу у дальней стены. Других пациентов вокруг не оказалось. Лейтенант полусидел в кровати, уставившись в потолок и держа на груди открытую книгу. Когда Элен подошла, он заметил ее, и они встретились взглядами.
Казалось, он совершенно не удивился, словно ждал ее и знал, что их пути снова пересекутся. Она тоже ощущала их связь как неизбежность с того самого момента, когда умоляла пощадить Томаса на каменистом пляже Дьеппа. Их встреча требовала завершения. Требовала развязки. И впервые за эти несколько недель судьба и жизнь Элен не были в руках человека в униформе. Теперь она сама контролировала ситуацию.
Фогель лающе закашлял и прикрыл рукой рот. Потом со слезящимися глазами откинулся на подушку. Девушка подошла к его койке.
– Ты же уехала домой, – выдавил он. – Я был на посту и видел.
– Я вернулась, – как можно спокойнее пояснила Элен и аккуратно поставила поднос с градусниками на столик возле кровати ненавистного лейтенанта.
Фогель повернул голову, настороженно глядя на нее маленькими глазками. Желваки у него напряглись, но он только кивнул. Черты его оставались, как всегда, резкими и неприятными, но без униформы он выглядел иначе, словно никогда и не носил ее.
– Я слышал, парень умер, – сказал немец. – Тот самый, с пляжа.
У Элен непроизвольно сжались кулаки, но она тут же расслабила пальцы, прежде чем Фогель что-то заметил.
– Да, умер. – Она взяла градусник и встряхнула несколько раз, чтобы ртуть опустилась до нужной отметки.
– Еще я слышал, что тело исчезло, – тихо, но отчетливо проговорил Фогель.
Она сунула градусник немцу под язык. Он испытующе смотрел на нее, но Элен не отводила глаз.
– Очень странно, – отозвалась она, вспоминая Томаса. Надежда на то, что он будет жить, разгоралась в ней с новой силой.
– Да, весьма странный случай, – согласился Фогель, когда Элен забрала у него градусник. – Несчастье для семьи, которая никогда не получит его тело. Возможно, для парня было бы лучше, если бы ты не остановила меня тогда на пляже.
– Да, месье, – кивнула Элен, успокаиваясь. Она осознала, что больше не боится лейтенанта, и уверенность в этом росла в ней, пока она не почувствовала свою силу каждой клеточкой. – Может быть, так было бы лучше.
Фогель открыл рот, чтобы ответить, но снова закашлялся. Когда приступ закончился, он сказал:
– Необязательно быть вежливой со мной. Ты можешь говорить то, что ты на самом деле думаешь.
Элен положила градусник на поднос и сняла со спинки кровати карту пациента.
– Мы оба знаем, что это не так, – заметила она, записывая данные. Когда она снова посмотрела на Фогеля, он улыбался.
– Вот видишь, не так уж сложно. Кажется, ты впервые ответила мне честно.
Тут его лицо снова исказилось, а тело сотряс очередной приступ кашля. Быстро, не дав себе ни секунды раздумий, Элен склонилась над немцем и положила руки ему на грудь. Она закрыла глаза, чтобы не смотреть на Фогеля, концентрируясь на том, чему ее научила Агнес: откатывающаяся волна, тяга, а не удар. Она слышала под ладонями сердце лейтенанта. Жесткое дыхание больного смягчилось, стало спокойным и ровным.
Перед внутренним взором Элен разворачивалось желанное будущее: холодный безжизненный Фогель, который, собственно, таковым всегда и являлся, и живой, здоровый Томас. Канадец не отрываясь смотрит на нее, и для них наступает то самое «после», а любое «до» исчезает. Нет ни оружия, ни оккупации, ни мертвецов на пляже. Все, что взято, возвращается. Мать Ирен, дедушка и дядья Элен, миллионы погубленных невинных душ вернутся невредимыми. Все, что сломано, можно исцелить. Несколько восхитительных мгновений Элен видела мир, намного более прекрасный, чем тот, в котором она жила.
Руки у нее вдруг затряслись, через них шел ток невероятной энергии. Она открыла глаза. Фогель, задыхаясь, жадно хватал ртом воздух. Элен ощущала сгусток его жизни, основные элементы существа, вес его души. Воспоминания немца одно за другим мелькали в ее сознании. На протяжении одного бесконечного трепещущего вдоха девушка держала в пальцах необыкновенную энергию и обладала силой, способной уничтожить врага. Элен увидела страх в его глазах и ощутила сладкий вкус победы, словно забирала обратно все, что у нее отняли. Но вдруг почувствовала противодействующую волну. Фогель не был таким покорным, как мальчики на пляже, которые уже не сражались, а лишь принимали покой, который давала им Элен. Лейтенант подхватил пневмонию, но его организм был здоров и крепок, поэтому начал сопротивляться. Элен знала, что отпор неизбежен, но боль, охватившая ее тело, становилась практически невыносимой. Она сжала губы, чтобы не заорать, мысленно умоляя себя держаться и продолжать свое дело.
– Элен!
Казалось, окрик прозвучал прямо в голове. Он напоминал голос матери.
Но затем ей на плечо легла рука.
– Элен! – раздался грубый шепот прямо в ухо.
– Нет, – с трудом произнесла она, – пожалуйста, не останавливай меня.
Но мольба не помогла, волна вырвалась у нее из рук и ушла в невидимое море окружающего пространства. Сердце Фогеля колотилось в бешеном ритме.
Перед глазами стояло лицо Томаса, в ушах звучали слова Ирен об отце и матери. Элен стряхнула руку тети с плеча. Нужно было попытаться еще раз.
– Сейчас же пройдем со мной, – жестко сказала Сесиль, хватая племянницу за руки. – Все кончено.
– Что ты делала? – спросил Фогель. Грудь у него судорожно вздымалась. Он перевел взгляд на Сесиль. – Что она делала?
Элен снова потянулась ладонями к его груди, но тетя резко оттолкнула ее. У Элен больше не осталось сил продолжать.
– Она не в себе. Я сейчас уведу ее из палаты.
– Скажи мне, что ты делала?.. Что… что это было?
– У вас жар, господин лейтенант, – сказала ему Сесиль. – Я прослежу, чтобы к вам прислали другую медсестру.
Фогель сел в кровати.
– Гоните ее отсюда! Она не должна больше появляться в больнице. Или я потребую арестовать ее. Это приказ, сестра!
Сесиль прищурилась и склонилась над Фогелем, так что ее губы оказались в сантиметрах от его уха.
– Вы живы лишь благодаря Господу нашему и моему великодушию. И если вы что-то попытаетесь доложить своему начальству, никто не поверит. Все подумают, что вы не в себе и что мозг ваш отравлен. Так что вы ни слова не скажете, – тихо, но четко проговорила монахиня. У лейтенанта заходили желваки оттого, что ему посмели бросить вызов, а Сесиль продолжила без тени покорности в голосе: – А ее вы и пальцем не тронете. Иначе каждый раз перед сном, пока вы находитесь в стенах этого здания, вы будете задаваться вопросом, проснетесь ли вы утром.
Фогель побледнел, а Сесиль выпрямилась и сказала:
– Спокойной ночи. – После чего вывела Элен из палаты. – Ни слова, – предупредила она и повела племянницу длинным больничным коридором, пока они не вошли в пустую часовню.
– Мне нужно вернуться, – выдохнула Элен.
Если бы Сесиль не остановила ее, все бы получилось!
– Нет. – Сесиль встала в проходе часовни с высоко поднятой головой. Она выпрямилась так же решительно, как там, в Дьеппе, когда закрыла собой Томаса и ей в грудь был направлен пистолет Фогеля.
– Но Томас умрет, – попыталась объяснить Элен, – если я не… если не закончу то, что начала. То, что ты остановила.
– Я знаю. – Монахиня не сдвинулась с места.
– Ты должна позволить мне вернуться, Сесиль.
– Не могу.
Элен рванулась вперед, но тетя схватила ее за плечи и встряхнула, приводя в чувство:
– Все кончено!
Паника охватила Элен. Она не могла позволить Томасу умереть. Ведь она была так близко, у нее почти получилось!
– Но я могу спасти Томаса! – Элен попыталась вырваться, но Сесиль оказалась на удивление сильной и держала ее крепко. – Ты позволишь человеку вроде Фогеля жить вместо доброго и хорошего? Выберешь нациста, а не Томаса? Неужели ты так малодушна?!
Элен стала вырываться сильнее. Ей хотелось орать, пока не сорвет горло. Она была в ярости, что тетя остановила ее, но еще больше она злилась на себя из-за того, что потерпела неудачу. Сесиль отпустила Элен, но перехватила кисти ее рук и положила себе на грудь.
– Если тебе нужна жизнь, возьми мою. Я не буду противиться, Элен. Моя душа не будет бороться. Все пройдет легко. – Сесиль говорила спокойно, но сердце у нее трепетало, как крылышки колибри. – Давай, – она плотнее прижала ладони Элен к своей груди, – спаси его. Возьми мою жизнь, я отдаю ее тебе.
– Ты правда хочешь отдать свою жизнь за Фогеля? – с ужасом спросила девушка.
– Не за него, нет. За твоего мальчика. – Сесиль разжала руки, сердце у нее билось раненой птицей.
Элен трясло. Она убрала ладони с груди тети.
– Я не могу этого сделать.
– Но ведь ты собиралась забрать жизнь лейтенанта!
– Хотела. Я пыталась.
В сияющих глазах Сесиль было сострадание, которого Элен не заслуживала. Силы оставили ее, и она опустилась на ближайшую скамью.
– Я знаю, что ты чувствуешь. – Монахиня села напротив племянницы через узкий проход, скрестила руки на спинке скамьи.
– Откуда тебе знать? – глухо отозвалась Элен.
– Я делала то же, что и ты. Однажды. Вернула одного человека к жизни. Я многих вернула. – Сесиль перебирала четки на шее. – Я была примерно твоего возраста, даже моложе. Работала медсестрой в полевом госпитале в Бельгии. Мне было шестнадцать, когда меня отправили в Этапль, в полевой госпиталь Святого Иоанна. Через несколько недель после моего приезда началась битва на Сомме. – Она умолкла, и Элен уже подумала, что тетя больше ничего не скажет. – Их было так много, – с глубоким вздохом вдруг продолжила Сесиль. – Тысячи. Их все привозили и привозили. И многие были совсем… Для них уже ничего нельзя было сделать. Я даже не могла… не могла помочь им, потому что было очень много других мужчин, которые действительно имели шансы выжить. И они умирали в одиночестве, зовя нас, или матерей, или кого-то из близких. Кому-то я сумела помочь. Я молилась, чтобы все это прекратилось, истово верила, что конец войны близок. Но раненых продолжали привозить. В основном совсем мальчишек, немногим старше меня. К зиме все были на пределе, даже медсестры. Рук не хватало, мы практически не спали и не ели. И вот однажды утром, когда уже выпал снег, привезли очередную партию мужчин с фронта, и я просто больше не могла смотреть, как они умирают, поэтому всех их вернула к жизни. Одного за другим. Мне было все равно, что это ненадолго. Я чинила ткани, кости, восстанавливала органы и артерии. Во мне горел какой-то невероятный огонь, словно долгие месяцы страха и горя стали для него топливом. – Сесиль снова замолчала ненадолго. – А теперь я все время думаю, как и когда они умерли. Скорее всего, их снова отправили на фронт. Они погибли в холоде, грязи, среди взрывов. Одинокие. Понимаешь, я оживила этих мальчиков не для того, чтобы помочь им, Элен, я ведь их даже не знала. Мне просто было страшно смотреть, как они умирают. Я старалась ради себя.
Элен не хотела принимать эту правду, но невольно задумалась о том, сколько ее эгоизма в спасении Томаса и в том, что она продолжала для него делать. Он мог бы уйти с миром. Неужели она отправит его обратно, туда, где все горит огнем?
– Поэтому ты думаешь, что спасать Томаса неправильно? Из-за того, что ты сделала во время прошлой войны?
– Я была в ужасе, потеряна после той войны, – горько вздохнула Сесиль. – Я не знала, кто я такая, во что мне верить. Но меня ждала мама, и я надеялась, что она, как всегда, найдет способ помочь мне понять и принять действительность. Я написала ей обо всем, что случилось. Но письма нашел мой отец.
Тетя помрачнела и сделала долгую паузу.
– Он был очень набожным, – вновь тихо заговорила Сесиль, рассеянно глядя вдаль, словно снова очутилась в своем прошлом. – И контролировал всё и вся. Мать страшно боялась, что он узнает о нашем даре целительства. Она говорила об этом, только если отца не было дома. Он не разрешил бы ей работать, помогать людям в городе. Когда они поженились, он запретил ей даже дома пользоваться травами. Возможно, когда-то он и любил маму, но я видела только жестокость по отношению к ней. И он пришел в ярость, когда узнал о том, что я делала.
Элен подумала об отце, о его доброте. Он не подозревал об их с матерью даре, но был очень мягким. Она часто вспоминала, как папа ставил ее, маленькую, ножками на свои ступни и танцевал с ней. Или подкидывал высоко в воздух. И она никогда не боялась, потому что знала: папа всегда поймает ее.
– Он отрекся от меня, – продолжала Сесиль, – сказал, что двери родного дома для меня закрыты. А если мама посмеет помогать мне, он убьет ее. Так я осталась совсем одна.
– Почему ты не вернулась в Кордон? – спросила Элен.
– У меня не было ни гроша. – Тетя перебирала четки на шее. – И даже если бы я нашла способ вернуться, я бы тоже… Мой отец был прав. Во мне крылось зло. Я хотела прощения, потому что сама не могла простить себя за то, что из покоя вечности вернула этих солдат лишь для того, чтобы они снова умерли в грязи на поле боя. Мне требовалось… отпущение грехов. И это место меня спасло. Меня приняли, дали кров и цель существования.
– В монастыре знают о твоем даре?
Сесиль отрицательно покачала головой.
– Когда я пришла, здесь была только мать-настоятельница. Я исповедовалась ей и была готова покаяться перед священниками для отпущения грехов. Но она велела мне молчать. Мать-настоятельница была полна добродетели и сострадания, она сказала, что я дитя Божье и могу вести праведную жизнь. Но Беатрис хотела уберечь меня, поскольку хорошо знала, что происходит в мире и как опасны такие признания. И заверила меня, что Бог видит мое раскаяние и этого достаточно.
Элен смотрела на тетю, словно видела ее впервые. За строгостью и непреклонностью скрывалась испуганная, изгнанная семьей девочка, которая так отчаянно хотела найти дом.
– Мне очень жаль, – пробормотала Элен, – и я сочувствую тебе. Но твой отец был неправ. Ты ведь теперь знаешь.
– Возможно, – отозвалась Сесиль. – После Дьеппа. Там я помогла многим мальчикам уйти спокойно. Трудно воспринимать такие события как Его творение. Откровенно говоря, Элен, я много сомневаюсь последнее время, но совершенно убеждена, что жизнь священна. И смерть тоже. Будучи медсестрами, мы стоим на страже и того, и другого. Предать одно – значит предать другое. Мы помогаем душе жить, если ей суждено жить. И помогаем умереть, если пришло ее время.
Слова Сесиль перекликались с тем, что говорила мать, но Элен не видела в смерти ничего священного: она видела в смерти врага. Тут она оставалась испуганной маленькой девочкой, как и в детстве. Мать учила ее, что в конце жизни тоже есть красота, но Элен не хотела это принимать. Поэтому Агнес брала дочь с собой только в тихие дома, где показывала, как обмывать тело, закрывать глаза, укладывать руки с цветами на груди так, чтобы казалось, будто покойники спят. «Конец жизни не такой, как ты думаешь, – всегда говорила она дочери. – В ней есть покой. Мертвые в безопасности, их боль ушла. Ее теперь несут живые. И мы должны брать эту боль на себя как целительницы, Элен. Всегда».
После Дьеппа Элен уверилась, что она теперь такая же целительница, как ее мать. Но, столкнувшись со смертью небезразличного ей человека, Элен не смогла смириться.
– Ты знаешь, где он? – спросила она у Сесиль.
За стенами часовни слышались голоса и шаги, хотя стояла глубокая ночь: после битвы больница все еще кружилась в водовороте событий.
– Да. – Тетя повернулась к Элен.
– Ты помогла ему выбраться.
В сознании мелькнуло лицо матери. Она стольким рисковала, и столько опасностей было еще впереди.
– Ты ведь не впервые так помогаешь людям, верно? – Тетя не ответила, но по глазам Элен поняла, что не ошиблась. – Можно мне… есть ли шанс увидеться с ним?
– Разве это что-то изменит?
Элен покачала головой. Она понимала, что не спасет Томаса. Во многих смыслах было бы проще больше никогда его не видеть, чтобы не пришлось прощаться вновь.
– Тогда зачем? Если я отвезу тебя к нему, то подвергну вас обоих огромному риску.
Сесиль пристально смотрела на Элен, но та спокойно выдержала этот взгляд, и решимость ее только крепла. Она подумала о матери и дедушке, которые выбрали сопротивление, о Сесиль и монахинях, рисковавших жизнью, чтобы спрятать Ирен. И о Томасе, который сражался за мир, хотя мог бы спокойно жить за океаном. Она слишком долго пряталась за спину матери. И ее всегда питала иллюзия, что можно спрятаться. Даже грезы Томаса о будущем не казались настоящей возможностью. Элен, как и все подобные ей, всегда будет нести бремя долга, поддерживать бесконечную хрупкую красоту человечества. Она могла лишь двигаться дальше и делать то, что делала на пляже в Дьеппе. Находить возможности приносить пользу даже в самые темные времена и верить в то, что рассвет обязательно наступит.
– Я хочу помогать, – сказала она, стараясь говорить ровным голосом. – Сражаться и делать все, что в моих силах, как ты.
– Что сказала бы твоя мама, если бы узнала, что ты рискуешь жизнью? – Сесиль подняла глаза на витраж с Девой Марией.
Охваченная внезапной печалью, Элен тоже посмотрела на блаженную улыбку святой. Время, когда мама была оплотом безопасности и оберегала дочь от всех ужасов мира, закончилось. Элен никогда больше не будет прежней девочкой.
– Она сказала бы, что гордится мной.
Сесиль внимательно посмотрела в лицо племянницы и кивнула.
– Сегодня, – сказала она. – Раз в неделю сестры раздают милостыню болящим и престарелым людям в сельской местности. По крайней мере, так думает немецкая охрана. Поедешь со мной, поможешь мне. – Она встала. – Будут люди, подобные ему, Элен, много людей, которых ты захочешь спасти. Встретится много чудовищ в этих стенах и за их пределами. Я не могу запереть тебя или быть твоим надсмотрщиком. Поэтому я должна знать: будешь ли ты следовать правилам, пока находишься под нашей защитой? Потому что иначе я не смогу позволить тебе остаться.
Элен понимала: это значит скрывать ненависть к Фогелю и ему подобным. И, как ни тяжело, всю войну жить и работать среди них.
– Я не могу уважать таких, как Фогель.
– Разумеется. Думаешь, я уважаю этих людей? Ведь я вижу зло в их душах и знаю о тех разрушениях, что они творят.
– Тогда почему?..
– Я ценю и уважаю жизнь, Элен. Во всех ее проявлениях. Человеческие души – не числа, которые можно прибавить или отнять. Насилие не избавляет от насилия, месть не ведет к справедливости.
Элен подумала об Ирен, о том, что выдержала подруга. На самом деле она выжила только потому, что притворялась кем-то другим. В устах тети все звучало слишком просто, но в реальности было не так.
– Я не могу ценить жизни всех. Только не этих людей!
– Потому что ты всего лишь человек, и я тоже. – Сесиль сложила руки. – Поэтому я вверила себя Господу. Я повинуюсь Его воле и милосердию, даже когда мне кажется, что понять и принять Его замысел невозможно. Ты способна вверить себя Богу, Элен?
Элен верила в Бога, когда была маленькой девочкой и мама по воскресеньям водила ее в церковь. Это было до того, как умер отец, до войны и оккупации, до того, как мир снова и снова показывал свою безжалостную сущность. Бог превратился в сказку, потрепанный пережиток детства. Девушка покачала головой.
– Тогда верь мне. – Сесиль шагнула к ней. – Верь сестрам, рискующим жизнью, чтобы защитить тебя. Девушкам, с которыми ты работаешь. Это всего лишь стены: камень, кирпич, раствор. Они не являются Богом. Бог заключается в этих женщинах. Так что, если не можешь верить в Господа, верь в них. Останься здесь ради них. И тех людей, которым ты нужна.