Глава 7

Крозе, Вирджиния, 2019 год

ЛУИЗА

Луиза лежала на старой деревянной кровати в комнате для гостей. Рядом с ней спала мать. Бабушка предложила дочери свою кровать, собираясь уйти на диван, но Бобби отказалась. Не хотела идти ни на какие уступки, даже самые маленькие.

Луиза ворочалась всю ночь. Оказавшись здесь с матерью, она погрузилась в море воспоминаний. Словно слайды, сознание подкидывало снова и снова картинки: вот они уезжают отсюда в грузовике, мама молчит, а Луиза рыдает, умоляя остаться. Ежемесячные визиты: мама привозит ее, но сама ни за что не выходит из машины. Похороны прабабушки: Луиза сидит на складном стуле в городском общественном центре, вокруг толпа людей, которых внучка ни разу не видела, мужчины и женщины со всей Вирджинии. Многие ехали сюда несколько часов для того, чтобы попрощаться с медсестрой, которая помогала им или их близким. Бобби даже тогда осталась непоколебимой. Сидела рядом с Камиллой как истукан, избегая прикосновений, потом осталась на крыльце, не пошла в дом.

Бобби словно почувствовала на себе взгляд дочери и резко открыла глаза. Поморгала, прижалась щекой к старой желтой простыне.

– Я и забыла, какая тут неудобная кровать, – простонала она и села. – Пружины точно не для тех, кому за тридцать.

Луиза тоже села и прислонилась спиной к деревянной спинке.

– А давно ты знаешь о том, что можешь… что мы можем лечить людей? – быстро проговорила она, начиная нервничать. Конечно, мама объяснила ей после аварии, что целительские способности передаются в их семье веками по женской линии, но осознать новость было сложно. И особенно сложно понять, почему мама ушла из медицины, если обладала даром исцелять, и в чем причина маминой ненависти к профессии медсестры, если у нее такие необыкновенные врожденные способности.

– Какое-то время. – Бобби рывком поднялась с кровати и прошла к комоду за очками.

– Давно?

– Сложно объяснить. Дольше, чем ты можешь предположить.

– Почему ты мне не сказала? – тихо спросила Луиза. Это был самый мучительный из всех вопросов, что вертелись в голове и не давали ей спать. Она хотела знать ответ.

– Я не… Сложно объяснить. – Бобби слегка нахмурилась.

– Перестань повторять одно и то же. Сплошные отговорки.

Мама заломила руки, и на лице у нее была такая растерянность, что злость Луизы немного угасла.

– Обещаю, мы поговорим позже. Мне нужно сделать несколько срочных звонков. Один из моих клиентов хочет сделать предложение по дому, который мы видели вчера утром до… до аварии, – сказала Бобби. – Интернет здесь ужасный, так что мне придется уехать в город, поработать в кафе.

– Ты уезжаешь? – изумленно уточнила Луиза. Как можно вот так взять и уехать, не ответив ни на один вопрос после всего, что случилось?

– Ненадолго. Ты пока немного побудешь с бабушкой. А потом мы поговорим, прежде чем уедем отсюда домой.

– А как же бабушка? А я? – Луиза не понимала, неужели нельзя переступить через какие-то обиды ради дочери.

– Я тут твоей бабушке не нужна, – жестко сказала Бобби и тут же смягчилась: – Малыш, все будет хорошо. И у тебя, и вообще все будет хорошо. – Она повернулась к комоду и выдвинула верхний ящик. – Думаю, придется надеть вчерашнюю одежду. Здесь только моя старая хоккейная форма и какие-то тряпки.

– Мам.

– Я позвоню тебе, как поеду обратно. Ближе к обеду.

– Мам!

– Не могу тут оставаться. – Бобби все еще стояла спиной к дочери. Над ней на стене висела новая картина бабушки в стиле импрессионизма: весенний сад, розовые пятна на зеленой ряби. – Прости, малыш, не могу. Я хочу, чтобы до тебя дошел смысл случившегося. Тогда ты поймешь, почему я тебе не сказала и почему… – Она пожала плечами и повернулась к Луизе: – Я хотела бы все рассказать тебе, доченька. Но не могу. А она может. И расскажет. Она должна мне это. Должна нам обеим. Бабушка все расскажет тебе, ответит на все твои вопросы. Обещаю. Я думала, смогу остаться, но не получается. Мне нужно поскорее выбраться из этого дома. Понимаешь?

Луизе хотелось кричать, заставить маму объяснить ей всё и остаться. Но она с детства привыкла быть удобной для матери и просто не представляла, как можно вести себя иначе.

– Понимаю.

* * *

После отъезда Бобби Луиза пошла на кухню. Бабушка сидела за столом с кроссвордом, рукава у нее были заляпаны краской, очки в красной оправе балансировали на переносице.

– Маме пришлось уехать по работе. Уверена, она с радостью осталась бы. – Луиза хотела соврать что-то еще по поводу бегства Бобби, но вдруг почувствовала запах чего-то горелого со сладковатым привкусом. – Что это?

От плиты поднимался столб дыма.

– Вот черт! – громко выругалась Камилла, вскочила, схватила полотенце и сдвинула с огня старую чугунную сковородку. Вздохнула, размахивая полотенцем, чтобы убрать дым. – Хотела сделать тебе французские тосты. Как раньше. Помнишь нашу маленькую традицию?

Когда Бобби работала в ночную смену в больнице, Луиза оставалась в этом большом доме с Камиллой и прабабушкой Элен. По утрам бабушка всегда делала ей французский тост, смазывая его сливочным маслом и пропитывая сиропом.

– Ничего страшного, – сказала Луиза. – Я и дома не всегда успеваю завтракать перед школой.

– Завтракать надо обязательно. Особенно если летом собралась куда-то ехать одна. Ты же собираешься? – Камилла отошла от плиты, внимательно глядя на Луизу. – В смысле, после аварии, после того, что случилось.

– Конечно, собираюсь, – ответила Луиза.

Бабушка махнула рукой, разгоняя дым над головой.

– Хотела спросить, как там твой друг.

Луиза выдвинула стул и села. Питер звонил вчера несколько раз и постоянно говорил об аварии, уточнял детали. И она все больше лгала, добавляя новых красок, утаивая неловкие моменты, чтобы Питеру все казалось более логичным.

– Очень хорошо, – ответила она бабушке. – Он совершенно здоров. Я ведь поэтому здесь: потому что он жив. Потому что я его вернула к жизни.

– Конечно, – кивнула Камилла. Подошла к столу и легонько похлопала внучку по руке. – Я обещала, что объясню. Ты же хочешь, чтобы я показала тебе?

По спине у Луизы пробежали мурашки от волнения и предвкушения. Ее обуревал страх по поводу того, что она чуть не потеряла, и она не могла думать о том, что приобрела. Но бабушкин голос звал в невыразимый мир, который готов был открыться ей. И нужно было лишь войти в него.

Камилла прошла к небольшому стеллажу рядом с дверью, ведущей на заднее крыльцо. Верх стеллажа был завален бумагами, солнцезащитными очками, баллончиками спрея от насекомых, а на полках плотно стояли книги, в основном в мягкой обложке.

Бабушка присела на корточки и достала красную записную книжку с нижней полки.

– Хотела сначала показать тебе вот это. – Она поднялась, подошла к Луизе, отдала ей тетрадь и села на стул рядом.

Луиза некоторое время разглядывала кожаную обложку. Там не было никаких надписей, а на вид книжечке было лет сто.

– Она принадлежала моей маме. А вести записи начала Агнес, моя бабушка, еще во Франции. Примерно до половины заполнила, а потом продолжила мама, когда работала в Вирджинии медсестрой хосписа. Даже я немножко приложила руку, но мои записи не такие важные. – Камилла улыбнулась. – Эту тетрадь следовало бы хранить в безопасном месте, за стеклом. Чтобы защитить. Но мне нравится, когда она все время рядом.

– Что там? – спросила Луиза, завороженно наблюдая, как ласково бабушка проводит пальцем по обложке. Потом Камилла взяла книжку в руки и осторожно открыла. Желтые страницы были испещрены рисунками вперемешку с фразами, судя по всему, на французском. Камилла полистала журнал: строчки текста, изображения деревьев, растений. Между страницами даже были засушенные цветы, такие хрупкие, что их унесло бы даже легким ветерком.

– Что-то вроде справочника. Бабушка и мама так сохраняли наследие, которое передавалось из уст в уста и в виде записей из поколения в поколение еще до них: рецепты отваров и настоев, лекарственные свойства растений. – Камилла погладила подушечками пальцем выцветшие слова. – Но они также писали и о магии в нашей крови, той магии, которую ты ощутила, когда спасла своего друга. Дар прикосновения. Исцеления.

– Что конкретно это значит? – Луиза вытянула шею, разглядывая рисунки в книжке. Она вспомнила силу, которая шла изнутри, когда она вернула Питера к жизни. Такая мощная и естественная сила.

Камилла задумалась на минутку.

– Мать учила меня, что основа нашего целительства, сама суть его в том, чтобы избавлять людей от боли. – Она пристально посмотрела на внучку. – И ты можешь такое делать. Положить руки на страждущего и унять его боль. Это невероятный дар.

– А как же все остальное? – спросила Луиза, думая о том, как мама «стерла» ее синяки. Она ведь не только уняла боль, но убрала саму причину. – Что еще мы можем?

– Есть ограничения, Луиза. Наши прикосновения – не волшебная палочка. Мы можем устранить небольшие повреждения: ссадины, ожоги, синяки, порезы. Но рак, болезни сердца, диабет, инсульты – это выше наших сил. – Камилла вздохнула. – Я не очень-то понимала это в твоем возрасте, но исцелять и чинить – не обязательно одно и то же. Не всегда. И в основном то, что мы делаем, не имеет ничего общего с лечением. – Она посмотрела в тетрадь, подняла глаза на Луизу. В ее взгляде была глубокая печаль, смешанная с гордостью. – Я медсестра хосписа и всю жизнь ухаживала за умирающими, где медицины зачастую было недостаточно. Когда никакие обезболивающие уже не работали. И мне удавалось облегчать страдания, давать людям возможность достойно провести последние дни. Может, тебе кажется, что этого мало. Но для них… в этом было все. – Бабушка закрыла красную книжку. – Ладно. Я ведь обещала показать тебе, а сама сижу и болтаю. Пойдем в сад. Начнем оттуда.

* * *

Луиза спустилась с крыльца, ощутила босыми ступнями теплую землю. Она бегала здесь босиком в детстве, когда это место и эти горы были ее домом. Она последовала за бабушкой в просторный сад. Когда-то здесь не было ничего, кроме травы, и держали только цыплят. Но Элен начала заниматься посадками, а Камилла продолжила. Теперь практически каждый сантиметр земли был обработан, узкая дорожка вилась между зеленеющими грядками. Каждый уголок цвел пышным цветом, а высокий проволочный забор был увит лозой и вьюнками.

– Что тут растет? – спросила Луиза, когда бабушка остановилась у одной из грядок.

– Лаванда, бергамот, лаконос, мята. – Камилла склонилась к большому раскидистому растению почти с нее ростом. У него были огромные листья в форме сердца и колючие розовые цветы, собранные в гроздь наподобие виноградной. Бабушка сорвала один из цветков и медленно провела круг в воздухе.

Луиза пыталась сконцентрироваться на растениях, но на самом деле хотела говорить не о них, а о целительстве. Хотела знать всё.

– А есть еще такие же люди, как мы? – спросила она, когда Камилла выпрямилась. – Ты встречала других целительниц?

– Да, есть, – кивнула она, – и да, встречала. Но с каждым поколением нас становится все меньше.

– Почему?

– В семьях стало меньше детей. – Камилла разжала пальцы, и цветок упал на землю. – Меньше дочерей, которые передают гены следующим поколениям.

Странно было слышать, как нечто сказочное описывают сухими терминами. Словно бабушка говорила о цвете глаз или волос, передающихся по наследству.

– К тому же некоторые решают не заниматься целительством, – продолжила бабушка. – Избегают его. Конечно, сейчас и нужды меньше: медицина ушла вперед, есть врачи, больницы, а раньше были только повитухи и знахарки. И такие женщины были единственными, кто вел людей от рождения до самой смерти.

– Но ты выбрала целительство? – спросила Луиза.

– У меня, пожалуй, даже не стоял вопрос выбора. Я всегда была тем, кто я есть. – Взгляд бабушки затуманился, словно она погрузилась в размышления.

Луиза пыталась собрать воедино детали прошлого, вспоминая то, что знала о прабабушке Элен с детских лет. Люди в Крозе говорили о ней как о святой, медсестре-француженке, которая управляла садом Уинстон и посещала пациентов далеко в горах и долине. Но Элена была не просто медсестрой: она была целительницей.

Камилла пошла к краю сада, жестом приглашая следовать за ней. Здесь был спуск в долину к ручью, где начиналось подножие горы.

– Не успела я тут все расчистить, – вздохнула бабушка, осматривая серо-бурые растения, торчащие из земли. Присела и показала на сморщенные, почти черные стебли. – Это лилейник. Пользы от него никакой, он просто красивый. А сейчас он так выглядит из-за ржи, что-то вроде грибка.

Здесь сад был менее ухоженным, чем раньше, хотя Луиза вообще не понимала, почему они опять разговаривают о растениях.

– Попробуй его вылечить, – предложила Камилла.

– Прости, что?

– Ты прекрасно меня слышала. – Бабушка показала на грядку: – Оживи лилейник. Ты спросила меня, как это работает. Практика, вот и все. Конечно, с цветком не так, как с человеком, но для начала подойдет. В конце концов, растения тоже живые.

Луиза хотела сказать, что это глупо. Упрямая часть мозга не желала принимать новую реальность, открывшуюся перед ней. Но бабушка подбадривала, и Луиза присела рядом. Протянула руки к лилейнику, коснулась мягких лепестков, и маленький шмель выбрался из середины цветка и взмыл вверх.

Вокруг стало больше звуков, издаваемых птицами и насекомыми.

– Я ничего не чувствую, – призналась Луиза и уже хотела было убрать руку.

– Закрой глаза, – предложила Камилла, и внучка подчинилась. – Представь его не таким, как сейчас, а каким он был: зеленый, высокий, с ярко-желтыми цветами. Нарисуй его в своем воображении.

Луиза представила. Она понимала, что способности уже заложены в ней, ведь она все еще помнила электрический поток, который прошел через ее тело, когда она положила ладони на грудь Питера. Она тогда хотела только одного: чтоб его сердце забилось, чтобы он вернулся к ней.

Теплый ветерок щекотал шею, и Луиза отчетливо различила низкую вибрацию колибри, шелест листьев, между которыми пробегали ящерки, крики птиц, залетающих в персиковые деревья и вспархивающих вверх.

А затем она почувствовала жар под кожей, ее потянуло к лилейнику, как волны во время прилива поднимаются от притяжения Луны. Луиза открыла глаза, жар спустился в пальцы и перетек в растение, проник в не отмершие, но спящие клетки.

Лилейник пригнуло к земле еще больше, словно прибило дождем, а затем растение резко выпрямилось, потянулось к солнцу, листья наполнились зеленью, высохший цветок опал, но на его месте тут же распустился новый желтый бутон, нежный, как зефир. По краям лепестков проступили красные прожилки.

Луиза убрала руки и села на землю. Даже после того, что случилось с Питером, даже после всех объяснений бабушки она никак не могла до конца поверить в происходящее, принять новую дикую реальность.

– Это и есть исцеление? – ошеломленно выдохнула она.

Бабушка опустилась на колени рядом с ней и погладила лилию кончиками пальцев.

– Лишь малая его часть. Энергия, которую ты только что почувствовала, жар, – цветку надо гораздо меньше, чем человеку. Ты можешь спасти любой из них, если в нем есть хоть капелька жизни, однако у растения жизненная сила намного слабее человеческой. Оно живое, но у него нет души, желаний, стремлений, страхов. У животных сила мощнее, чем у растений. Но с человеком сложнее всего. Мы не можем просто вылечить кого-то, если он очень болен или искалечен.

Благоговение, которое испытала Луиза при виде того, что сделала, сменилось смятением и растерянностью. Слова бабушки противоречили ее внутренним ощущениям.

– Но как же Питер? Я его починила. Вернула к жизни. Он был мертв.

Камилла задумчиво гладила лилию и ответила не сразу.

– Мама рассказывала мне разные истории. То, что ты сделала, возможно, но случается крайне редко. Должно быть, дело в том, что твои способности сдерживались годами. Вряд ли ты сумеешь это повторить. Ты должна понять, – бабушка наконец посмотрела на Луизу, и взгляд ее был серьезным, – несмотря на спасение Питера, исцеление не способно обмануть смерть. Есть причина, по которой целительницы обычно остаются медсестрами, а не врачами: люди, которые хотят быть врачами, чаще всего воспринимают смерть как ошибку. И считают своим долгом гнать ее прочь. Медсестры смотрят глубже. Мы работаем не только с телом, но и с душой. В болезни и в смерти тоже. – Слабая улыбка скользнула у нее по губам. Прежде чем Луиза успела что-то сказать, раздался громкий сигнал будильника на телефоне бабушки. – Мне нужно к Саре. Визит на дом, я вчера говорила. – Камилла поднялась, отряхивая руки от земли. – Не было случая сказать тебе, но с тех пор, как ты последний раз приезжала, я уволилась. Впрочем, я давно работала в хосписе неполный день, часов у меня было мало. Так что решение назрело само собой. Редко кто в семьдесят работает медсестрой, и я была готова к уходу. Зато сейчас у меня больше времени на рисование. Раньше я занималась живописью лишь изредка, время от времени, чтобы перезагрузиться: своего рода отдушина от работы в хосписе, дарящая красоту и покой. А сейчас я могу рисовать каждый день.

Луиза подумала о столовой, которую внезапно переоборудовали в художественную мастерскую несколько месяцев назад. И долго бабушка планировала скрывать факт увольнения?

– Я годами откладывала. – Камилла протянула руку внучке, и та поднялась на ноги. – Давно надо было, так что все хорошо. Я действительно рада.

Она перескакивала с мысли на мысль, произнося фразы делано веселым тоном, но он не мог убедить Луизу в искренности бабушки. Сестринское дело и целительство были самыми важными занятиями для нее, истинной целью ее бытия, тем, что она собиралась делать до конца жизни. Луиза не представляла, как бабушка вообще будет существовать без своего призвания.

– Я собиралась сказать вам обеим, – продолжала Камилла, – просто повода не нашлось. Я все еще навещаю некоторых пациентов, за которыми ухаживала, пока не уволилась. Просто в знак уважения к ним и их семьям. Сегодня Сара. Ты ее вообще-то знаешь. Помнишь маму Кэролайн Хенли?

Луиза помнила. Сара была высокой, мускулистой, загорелой, она бегала с Кэролайн и Луизой по склону к ручью, и руки у нее были сильными и крепкими. Она учила девочек ловить головастиков, стоя босыми ногами на илистом берегу ручья.

– Она умирает? – спросила Луиза, хотя уже знала ответ.

– К несчастью, да. Рак кишечника. Диагностировали несколько лет назад, пролечили, она вышла в ремиссию, но рак вернулся. И дал метастазы. Везде. – Камилла внимательно посмотрела на внучку. – Прости. Должно быть, тяжело увидеть давнего знакомого в таком состоянии. Порой я забываю, что моя реальность не является нормой для других.

Луиза отряхнула красную глиняную пыль с задней части брюк. На магнолии напротив висела музыка ветра, позвякивая от дуновения воздуха.

На мгновение Луиза увидела себя пятилетнюю, балансирующую на самой толстой ветке, которая тянулась по земле. Вот она видит фары маминой машины в рассветной мгле, когда та возвращается домой с ночной смены из больницы в Шарлоттсвилле. Луиза бежит, мама подхватывает ее, и она вдыхает запахи антисептика и мыла. Мама всегда была дико уставшей после смены в отделении интенсивной терапии: растрепанные волосы, небрежно убранные в пучок, смазанный макияж. Но ее распирало от гордости, когда она рассказывала Камилле, как прошел день. Луиза была уверена, что станет такой же, как мама, когда вырастет: будет заботиться о людях, как заботилась о цыплятах и кошках, с которыми играла в больницу. С тех пор многое изменилось Луиза выросла, но ее жизнь потекла по совершенно другому руслу.

– Тебе не обязательно идти со мной, – мягко сказала Камилла. – Ничего страшного, если ты передумала. Можешь подождать меня, а потом, когда я вернусь, поговорим еще раз обо всем, побудем в саду.

Луиза отряхнула руки, и маленькое облачко пыли рассеялось в воздухе. Она испытывала огромное любопытство и желание посмотреть, как работает бабушка, а также попробовать самой применить свои способности.

– Нет, я готова. Я хочу пойти с тобой.

* * *

Дверь открыл отец Кэролайн, Джейк. Он был в бейсболке, фланелевой рубашке и брюках. Луизе показалось, что он ниже ростом и худее, чем она помнила. Седая неухоженная борода не скрывала впалых щек.

– Помните мою внучку Луизу? – спросила Камилла. – Она приехала меня проведать и попросилась пойти поздороваться с Сарой. Можно?

– Заходите, – проворчал он. Его усталые карие глаза не выражали никаких эмоций. – Главное, чтобы Сара была не против.

– Конечно, – согласилась Камилла, и хозяин отошел, чтобы пропустить их в дом.

Джейк проводил их до комнаты, через открытую дверь которой виднелся потолок с массивными дубовыми балками. Слышался низкий гул и ритмичное пощелкивание инфузионного насоса, установленного рядом с большой больничной койкой, а также тихий свист кислородного баллона. Резкие пары спирта смешивались с приторным лавандовым запахом диффузора в книжном шкафу в углу.

Луиза остановилась в дверном проеме, а Камилла прошла в комнату, взяла с прикроватного столика антисептик и выдавила себе на руки.

– Доброе утро, Сара, – тепло поздоровалась она.

Послышался шорох.

– Привет, Камилла.

Голос был похож на тот, что Луиза помнила, только гораздо слабее.

– Как у тебя дела?

– Ну, не могу пожаловаться, – сказала Сара. – Хотя, строго говоря, еще как могу.

– Сильные боли? – Камилла бросила быстрый взгляд на насос, висящий на инфузионной стойке.

– Терпимо.

– Мне нужно на работу, – сообщил Джейк, посмотрев на наручные часы. – Дневная сиделка, Джена, придет не раньше десяти. Я обычно позже ухожу по четвергам, но сегодня встреча с электриком.

– Я побуду здесь, пока она не придет, – пообещала ему Камилла.

Он наклонился и поцеловал Сару.

– Позвоню, если будут новости из Дьюка, – добавил Джейк, смягчившись.

Когда он ушел, Камилла присела на край кровати.

– А что там, в Дьюке?

– Да какое-то испытание нового лекарства. Слишком дорогого или слишком экспериментального. Или будет отторжение, потому что у меня неправильные генетические маркеры. Муж думает, найдется какое-то перспективное решение. Он всегда верит.

– Ох, я же забыла совсем! – Камилла с сияющими глазами повернулась к Луизе и представила ее: – Моя внучка Луиза. Можно ей побыть с нами?

– Боже мой, наша маленькая Сопелочка! – Сара даже немного приподнялась. – Конечно, я очень хочу увидеть ее.

Луиза прошла в комнату и встала с другой стороны кровати.

– С ума сойти, – произнесла Сара, и ее потрескавшиеся губы растянулись в подобие слабой улыбки, – это правда малышка Луиза?

Та хотела что-то сказать, поздороваться, но не могла, просто стояла и смотрела.

– Невероятно, да? – подхватила Камилла, и больная медленно кивнула, не отрывая глаз от Луизы.

– Здравствуйте, рада видеть вас. – Слова, такие бессмысленные и ужасные, повисли в воздухе, но Сара только шире улыбнулась.

– И я тебя, милая, – сказала она, приподнимаясь на кровати и морщась от боли. – Очень рада тебя видеть. Никак не могу привыкнуть к тому, как маленькие девочки вырастают в красивых девушек. Ей же вот только что было четыре года, и она сидела у меня на кухне и ела сэндвич с тунцом.

Луизе стало немного легче от этих воспоминаний.

– Я с тобой полностью согласна, – кивнула Камилла.

– Как у тебя дела? – спросила Сара Луизу. – Окончила школу? Готовишься к колледжу? Уже решила, куда будешь поступать?

– Все хорошо, – ответила Луиза, – собираюсь в Нью-Йоркский университет. Через несколько дней уезжаю на летнюю программу для студентов, которые хотят лучше подготовиться, пройти какие-то курсы заранее, освоиться до начала основной учебы. Я выбрала курс математического анализа, второй уровень, потому что проходила основы в этом году.

– Ух ты, невероятно, Луиза! – Сара смотрела на нее с такой гордостью, что девушке стало неловко, будто она присвоила чужие успехи. – Но ты всегда была умничкой и любознательной девочкой.

– Принесу воды и полотенца, – сказала Камилла и направилась к двери, – вернусь через несколько минут.

Сара кивнула и продолжила расспросы:

– Как поживает твоя мама?

– Хорошо. – Луиза посмотрела на выходящую из-под футболки больной прозрачную трубку, откуда кислород подавался в ноздри. – Она дома, в Ричмонде.

– Все еще работает в больнице?

– Нет, оставила медицину. Она риелтор.

– Бобби стала риелтором? – округлила глаза Сара.

– Она поменяла профессию, когда мы переехали.

– Неожиданно. Мне казалось, сестринское дело идеально ей подходит.

Мама никогда не объясняла, почему ушла из медицины. Луиза только помнила, что за месяц до увольнения Бобби стала тихой, обеспокоенной, настроение у нее было мрачным. И в один прекрасный день она просто не пошла на работу. А через несколько недель они переехали в Ричмонд.

– Наверное, решила освоить новое дело. – Луиза отогнала воспоминания о том, как они очутились в новом городе и мама казалась такой потерянной, а дочь пребывала в замешательстве и одиночестве.

– Милая, можно попросить тебя подать мне воды?

Луиза поднесла большой пластиковый стакан.

– Спасибо. – Сара ухватила трубочку сухими губами, сделала несколько глотков и тут же закашлялась. Лицо исказилось от боли, тело напряглось, и она зажмурилась, вцепившись в поручни кровати так сильно, что костяшки пальцев побелели. Луиза немного подождала, когда приступ закончится и Сара откроет глаза, но боль не отпускала.

Не выдержав, Луиза положила ладонь на спину больной. Сначала она ничего не почувствовала, кроме напряженных мышц под тонкой футболкой, и оглянулась на дверь в надежде, что бабушка вот-вот появится и поможет. Вспомнились слова: «Мысль материальна, думай и делай». Сара застонала, и девушка закрыла глаза. Она пыталась представить, что боль Сары исчезает, но внутри ощущалась только паника.

На какое-то мучительное мгновение Луиза увидела, как стоит над Питером и желает только одного: чтобы его сердце снова забилось и…

– Дыши. – Голос бабушки вернул ее к реальности.

Рука дрожала на спине Сары.

Камилла стояла в нескольких шагах от кровати, держа на боку таз с водой.

– Дыши, – повторила она, встретившись с внучкой взглядом.

Луиза выдохнула, вдохнула и почувствовала, как тяжелеет тело, как наливается силой ладонь на спине Сары. Она закрыла глаза и ощутила знакомый жар, текущий с пальцев, но сейчас это был не мощный выплеск или электрический удар. Скорее медленное тепло, как погружение в горячую ванну.

Через несколько мгновений Луиза заметила, что в комнате стало тихо, а мышцы больной расслабились. Девушка открыла глаза.

– Прости, пожалуйста. Мышечный спазм. Из-за кашля, – хрипло сказала Сара и обратилась к Камилле: – Наверное, напугала девочку до смерти.

– Ничего страшного, – возразила та и перевела взгляд на внучку: – Как ты, Луиза?

– Я… – Рука на спине Сары все еще была тяжелой, тепло растекалось по коже. Луиза смотрела то на бабушку, то на Сару.

Камилла поставила тазик с мыльной водой на прикроватный столик, рядом положила стопку чистых простыней, полотенец, наволочек, пахнущих кондиционером для белья.

Сара подалась вперед, и Камилла начала отсоединять капельницу. Потом помогла больной снять рубашку, обернула вокруг талии чистую простыню и стала куском ткани обмывать спину медленными круговыми движениями.

– Все хорошо, Луиза, – сказала Сара. – Можешь присоединиться, я давно уже никого не стесняюсь. И кто знает, вдруг бабушка убедит тебя пойти в медсестры, продолжить семейное дело.

– Она шутит, – мягко отозвалась Камилла, заметив, как внучка колеблется, не зная, что ответить, – но ты можешь мне помочь. Если хочешь.

Несколько минут внучка просто наблюдала за бабушкой. С каждым прикосновением напряжение в теле больной уменьшалось, дыхание стало выравниваться.

– Хочешь попробовать еще раз? – предложила бабушка.

Луиза невольно кивнула. Облегчение боли Сары ощущалось совершенно новым опытом и даже пугало. Но странным образом ей самой становилось легко: как будто тело восемнадцать лет только и ждало возможности выполнить свое предназначение.

Камилла опустила ткань в тазик, взяла руки внучки и положила их на спину Сары. Кожа больной была прохладной, прощупывались ребра.

– Давай, – тихо сказала Камилла.

Луиза закрыла глаза, и в ладонях снова появилось тепло, легкое, словно первые лучи солнца на рассвете. Его невидимым магнитом тянула к себе боль Сары. И с каждым толчком тепла, которое шло из рук, Луиза ощущала, сколько тайн в ней скрыто, какая сила раньше дремала, а сейчас пробуждалась, как весна.