Глава 6

Руан, Франция, июль 1942 года

ЭЛЕН

В Отель-Дьё было тихо и пустынно, когда Элен, Элизабет и другие студентки-медсестры шли из общежития монастыря на свои посты в госпитале. Коричневые туфли на жесткой подошве цокали по каменному полу огромного коридора под арочным сводом, соединяющего два крыла здания. Это была вторая ночь Элен здесь. Бледно-голубой свет убывающей луны просачивался через края темных штор, плотно закрывающих окна.

Молодой немецкий офицер с рукой на перевязи кивнул с безучастным видом, когда медсестры поравнялись с ним и прошли дальше.

– Красавчик, да? – с ухмылкой шепнула соседке одна из второкурсниц, что шла впереди. Она работала здесь второй год. Подруга шикнула в ответ.

Элен еще мало с кем успела пообщаться с момента своего приезда. Она держалась особняком, ела в одиночестве, когда другие девушки болтали и сплетничали, сбившись в тесные стайки.

– Что? – сказала второкурсница тем, кто шел с ней рядом, и они в ответ нервно захихикали. Тогда девушка остановилась и повернулась к Элен: – Ты тоже так подумала? Я же вижу. Тот немец красавчик, верно? – Она улыбнулась подругам. И продолжила, обращаясь к Элен: – Ты же знаешь, что многих из них привозят сюда с русского фронта, они больны или ранены. Здесь они набираются сил, выздоравливают и отправляются обратно. Уверена, тот красавчик был бы рад, если бы женщина оказала ему внимание, как думаешь? И поблагодарила бы его за храбрость. – Девушка-медсестра сделала шаг к Элен. – Они настоящие солдаты, в конце концов. Сражаются за правое дело. Защищают нашу страну, когда многие трусят и ждут, пока все завалит руинами. – Она испытующе смотрела на новенькую, ожидая реакции. – Меньшее, что мы можем сделать для них, – это показать, как мы ценим их службу.

Студентка была немногим старше Элен и напомнила ей старшеклассниц, которые учились с ней в школе до войны. Эти уверенные в себе симпатичные девчонки почему-то находили забавным издеваться над Элен. Они громко шептались, что отец у нее пьяница, а мать работает ночь напролет, чтобы прокормить семью.

– Может, спросишь настоятельницу? – процедила сквозь зубы Элизабет, подходя к Элен. – Уверена, ей будет интересно послушать твои речи, Дениз.

Глаза у второкурсницы сузились, но тут одна из подруг взяла ее за руку и сказала:

– Мы опоздаем.

Дениз прожгла взглядом Элен и Элизабет и пошла дальше по коридору, а по обе стороны засеменили ее подружки.

– Спасибо, – пробормотала Элен, идя рядом с Элизабет.

– Она и вправду так думает, представляешь? – с отвращением отозвалась Элизабет. – Что нам с ними лучше.

– Я так не считаю, – ответила Элен.

– И это, по-твоему, благородно? – Элизабет скрестила руки на груди. – Тоже мне, национальная героиня!

Элен захлестнул гнев, в голове пронеслись дни, нет, недели отчаяния по поводу решения матери отправить ее сюда. Грубость и осуждение Элизабет только добавили пороху, и Элен просто хотелось заорать в ответ.

– Мне неважно, что ты думаешь, – отчеканила она. – Немцы забрали у моей семьи всё.

– Не всё, Элен. – Карие глаза Элизабет на мгновение потеплели, но она тут же приняла обычный равнодушный вид.

Было что-то невысказанное в словах девушки, и Элен хотелось расспросить ее, но та пошла дальше. Когда они поравнялась с остальными в конце коридора, навстречу вышла пожилая дама. Из-под сестринской шапочки выбивались пряди седых волос, но взгляд ее ясных глаз, вокруг которых расходилась сеточка морщин, был острым и внимательным.

– Добрый вечер, сестра Дюран, – пропела Дениз приторно-сладким голосом.

Дама посмотрела на нее сверху вниз с едва скрываемым презрением. Элен едва сдержала улыбку.

– Пройдемте, девушки, – велела сестра Дюран. – Вы припозднились.

Все последовали за ней по другому длинному коридору с арочным потолком и деревянной обшивкой. Элен словно впитывала в себя все то, что окружало ее. Вдоль стен стояли носилки и большие металлические тележки с бельем. На тяжелых деревянных дверях, расположенных через большие промежутки, размещались маленькие таблички на немецком и французском. У второй по ходу двери две студентки откололись от группы и зашли внутрь.

И далее у каждой двери две или три девушки останавливались и заходили внутрь. Когда дверь открывалась, Элен вытягивала шею, но видела только кровати и шторы.

Сестра Дюран шла быстро, на несколько шагов впереди всей группы, которая постепенно уменьшалась. В самом конце коридора пожилая сестра безо всяких объяснений прошла в очередную дверь, за которой оказался узкий лестничный проем. Оставшаяся часть группы последовала за ней по белой каменной лестнице до площадки второго этажа, где стоял очередной немецкий офицер.

Сестра Дюран распахнула дверь и жестом пригласила следовать за ней по коридору, похожему на тот, который они видели этажом ниже.

– Арно, Клеман. – Матрона остановилась.

Две девушки вышли вперед, поправляя накрахмаленные юбки.

– Сегодня будете помогать сестре Мари в хирургии. – Дюран показала на ближайшую к ним дверь. – Фартуки на входе.

– Да, сестра. – Девушки скрылись за дверью.

– Форнье, Адриен. – Голос сестры Дюран эхом раздавался по длинному пустому коридору.

Две другие студентки вышли вперед.

– Венерология с матроной Рено.

Остались только Элен, Элизабет и еще одна новенькая, Анна. Сестра Дюран долго переводила взгляд с одной на другую.

– Лоран, мои девушки очень редко заново проходят испытательный срок, – наконец обратилась она к Элизабет. – Я крайне разочарована, видя тебя здесь снова.

– Тогда нас двое, – пробормотала девушка, опустив взгляд.

– В каком смысле? – нахмурилась сестра Дюран.

– Я имела в виду, что тоже разочарована. – Элизабет изо всех сил пыталась придать своему тону подобие благочестия. – Разочарована в себе.

Матрона сложила руки на груди.

– Как тебе и полагается. Однако Господь порой посылает нам неожиданные испытания. Он не зря проверяет нас. И я надеюсь, что ты как следует постараешься, чтобы справиться с заданием.

– Да, мадам, – с легким поклоном сказала Элизабет.

– Паре и Корбен? – уточнила фамилии новеньких сестра Дюран.

Девушки кивнули.

– Я сестра-хозяйка Дюран, буду вашей наставницей весь месяц. Испытательный срок длится полгода. В Отель-Дьё шестнадцать палат. На первом этаже женщины и дети. На втором, где мы сейчас находимся, только мужчины, которые получают лечение и послеоперационный уход. На третьем этаже изолятор. Еще, как вы знаете, здесь располагается военный госпиталь. Его палаты находятся в западном крыле, рядом с операционными. К концу испытательного срока вы побываете в каждом месте этой больницы, после чего завершите базовое обучение и перейдете на одну из специализаций. Наши выпускницы являются одними из наиболее компетентных медсестер во Франции. И для такого уровня подготовки необходимы дисциплина и самоотверженность. Обучение требует большого труда и строжайшего послушания. Понятно?

– Да, мадам, – в унисон ответили девушки.

– Все стажеры начинают отсюда. Но вы будете учиться быстрее. Придется успевать. Начнем с элементарных основ. Чистое постельное белье для каждой койки. Уборка палат. Обеспечение необходимыми расходными материалами. Мытье инструментов и уток. Диетический стол. Ничего сверхъестественного, это азы, через которые проходят все.

Из коридора донеслись крики. Элен повернула голову, но сестра Дюран никак не отреагировала.

– Готовы приступить?

Элен невольно коснулась воротничка, плотно прилегающего к подбородку и натирающего кожу. Ей хотелось хоть немного ослабить его.

– Да, мадам, – опять ответили девушки.

– Чудесно, – сестра-хозяйка сцепила пальцы, – тогда следуйте за мной, девочки. Я хожу быстро, так что не отставайте, пожалуйста. – И наставница без лишних слов двинулась вперед. Накрахмаленное платье шуршало при каждом движении широких бедер, шаг был четким и уверенным, белый чепец, словно маяк, указывал путь в темном коридоре.

* * *

К рассвету Элен едва держалась на ногах. Глаза закрывались, спину ломило, а от новых жестких туфель на ногах появились волдыри.

Ночь в какие-то моменты тянулась мучительно медленно, а порой время летело стремительно, когда на Элен сыпались инструкции, которые она силилась запомнить и сохранить в сознании, мутнеющем от усталости.

Ничего из того, что ей пришлось выполнять, казалось, не имело отношения к сестринскому делу. Они с другими стажерками даже не подходила к пациентам, а проводили часы в туалетах, отдраивая утки и горшки. Когда с уборными было покончено, сестра Дюран велела вымыть все шкафы с хозяйственными принадлежностями и оттереть дно с пемзовым мылом. Элен чувствовала себя скорее горничной или санитаркой, чем медсестрой.

К рассвету Элен, Анна и Элизабет сидели в кладовке рядом с операционными, разрезая и складывая марлю маленькими подушечками разного размера и формы и упаковывая их в металлические цилиндрические бобины. Элен не могла думать ни о чем, кроме своей кровати под крышей родного дома, где этажом ниже спят ее родные.

– Я больше не могу. – Ножницы со звоном упали на кафельный пол, а Элизабет уложила очередной кусочек марли в бобину и прижалась спиной к облупленной белой стене. Потом посмотрела на Элен.

Та аккуратно положила свои ножницы на пол рядом со стулом и несколько раз подкинула кусочек марли на ладони.

– Разве сестра-хозяйка не расстроится, увидев, что мы не работаем? – спросила она притворно испуганным тоном, в то время как Анна продолжала скрупулезно резать и складывать марлю. – Нам велели не останавливаться!

– Никто не может угнаться за этой старой вороной.

Элен едва сдержала смешок, а Анна бросила на нее испуганный взгляд.

– Она неумолима. – Элен повращала головой, разминая шею, и почувствовала, как онемели плечи.

– Подходящее слово. – Элизабет посмотрела на нее красными от усталости глазами, пряди темных вьющихся волос выбились из-под шапочки. Девушка выглядела совершенно несчастной. Если один раз у нее не получилось пройти испытательный срок, почему же она не уехала домой?

– Ты не думала уйти отсюда? – спросила Элен. Она пыталась аккуратно подобрать слова. – Я имею в виду, после того, как… после…

– После моего провала?

Элен замотала головой, стала извиняться, но Элизабет прервала ее.

– Конечно, я мечтаю уйти каждый день, – криво улыбнулась она.

– Почему же не уходишь?

– Долго рассказывать. – Элизабет размяла плечи. Взгляд у нее затуманился, но через мгновение она очнулась. – А ты почему здесь? Понятно же, что тебе тоже не нравится в больнице.

– Меня отправила сюда мама.

Элен обмотала марлю вокруг запястья, думая о матери. Где она сейчас? Наверное, с пациентом: ее позвали к смертному одру или принимать роды. Она работает при свечах, шторы плотно задернуты, даже луна не может подсмотреть или помочь. Будь рядом Элен, она листала бы красную записную книжку в поисках того, что поддержит волшебные прикосновения мамы, подсказывала бы средства, травы, которые ускорят затяжные роды, или напитки, облегчающие агонию смерти. Элен подозревала, что мама помнит содержимое журнала наизусть и просит подсказывать лишь для того, чтобы дочь чувствовала себя причастной. Мать подбадривала Элен, и та опускала ладони, чтобы облегчить боль пациентов. Но, сколько ни пыталась, ни разу не использовала свои способности в полную силу. При первых проявлениях страдания Элен отшатывалась. Она не могла визуализировать боль пациентов, вглядываться в нее настолько пристально, чтобы получилось облегчить и убрать ее. В такие моменты Элен вдруг четко видела лицо отца, бесконечную агонию последних месяцев, когда мать практически не отходила от него. Ее руки лежали у него на животе, удерживая боль, словно Агнес пыталась предотвратить бурю.

– Матери порой странно ведут себя, – добавила Элен. – Твоя тоже, наверное?

Элизабет кивнула.

Они смотрели друг на друга в этой маленькой кладовке, и между ними возникла ниточка взаимопонимания, но тут дверь громко хлопнула, и все три девушки подпрыгнули.

– Заглянула проверить, как у вас идут дела, – отчеканила сестра Дюран и тут заметила ножницы на полу. – Девушки, есть ли какая-нибудь веская причина, по которой вы оставили работу?

Элен схватила ножницы и марлю. Элизабет поспешила сделать то же самое. Сестра Дюран притащила из центра комнатки еще один деревянный стул и поставила к стене, где расположились девушки.

– Возможно, мне просто следует посидеть тут вместе с вами. – Она посмотрела на наручные часы, взяла себе пару ножниц и рулон марли. – Час до конца смены. Полно времени, чтобы закончить работу. Согласны?

– Да, мадам, – ответила Элен.

– Вот и хорошо, – сказала матрона Дюран. На униформе у нее не было ни пятнышка, ни складочки, волосы убраны под шапочку. – Продолжим.

* * *

Через пять недель Элен шла по коридору со стопкой чистого белья в палату, куда ее назначили. Она двигалась на автомате, ведь уже тысячу раз ходила этими коридорами со дня приезда.

Темнота была для нее привычной, ведь с матерью работать тоже приходилось ночью. Но она никогда раньше так долго не обходилась без солнечного света. Здесь она практически круглосуточно была в помещении, за исключением посещения службы по воскресеньям, когда Элен ходила через двор к церкви. У студенток был один выходной в неделю, но Элен так уставала, что просто отсыпалась. Тьма и усталость были главными составляющими ее жизни. Целый месяц прошел в тумане бесконечных инструкций, часов упорядочивания хозяйственных припасов, складывания белья, протирания пыли. Руки огрубели, спину ломило от смен, проведенных со шваброй, от готовки для пациентов на кухне вместе с Анной и Элизабет.

Элен надеялась, что через месяц станет легче, что, когда ее прикрепят к палатам, начнется настоящее обучение помимо монотонной уборки и лекций пожилых французских докторов, которым разрешили остаться в больнице. Но вместо рутинных хозяйственных работ начался рутинный уход за больными: смена белья, купание, измерение температуры. Она написала матери практически сразу по приезде, пытаясь обрисовать ситуацию как можно красочнее:

Твоя кузина изменилась с тех пор, как вы были детьми. Она открещивается от семейной преемственности. Вряд ли она вообще рада мне. Мама, мне здесь не место. Пожалуйста, позволь вернуться домой.

Элен остановилась посреди коридора у большого арочного окна. Слабый свет пробивался по краям плотной шторы. Элен закрыла глаза, и перед глазами промелькнули строчки ответного письма матери:

Моя дорогая Элен, мне ужасно жаль, что у тебя возникли проблемы с моей двоюродной сестрой. Немного терпения, прошу тебя. Ты станешь прекрасной медсестрой. И нужна именно там, где сейчас находишься.

Элен открыла глаза. Единственной отдушиной этих недель была Элизабет, которая поначалу держалась отчужденно, но становилась все мягче и ближе с каждой длинной сменой. Но, как бы ни поддерживала ее дружба с Элизабет, Элен тосковала по широким небесам гавани Онфлера. Она хотела вновь увидеть луну, чтобы отмечать дни по ее росту и убыванию, как учила мать.

Можно выглянуть хоть на пару секунд. Элен потянулась к толстой грубой шторе, отогнула краешек и с жадностью прижалась к стеклу, глядя поверх линий зданий в черное небо, где мерцали звезды. Луна была круглой, почти полной. Густое сияние лилось на город.

– Мадемуазель, – раздался мужской голос слева, и она отпрыгнула, отпустив штору, будто обожглась.

– Простите, я лишь… – пролепетала она, но тут же осеклась, похолодев, увидев того, кто с ней заговорил.

Лейтенант Фогель внимательно смотрел на нее. Жилистый, небольшого роста, он стоял совершенно спокойно, но в его облике чувствовались напряжение и сила. Он не хмурился и не улыбался. Просто стоял и ждал, что скажет Элен.

– Я хотела посмотреть на звезды, – сказала она.

Он слегка наклонил голову, словно Элен была любопытным экземпляром, интересным объектом для изучения.

– Знаю, что мне не следовало открывать шторы, месье.

Фогель сделал шаг к ней, на лице у него было все то же отстраненное любопытство.

– Да, не следовало, – повторил он с грубым акцентом, коверкающим красоту ее родного языка.

Элен вцепилась в стопку белья, боясь пошевелиться. Она чувствовала взгляд немца, но смотрела мимо него. Была глубокая тихая ночь.

– Ты из Онфлера? – внезапно спросил Фогель. – Твоя семья все еще там?

– Да, месье, – кивнула Элен.

– Они хорошо ведут себя, следуют приказам, делают то, что им велят?

Элен подташнивало от ощущения, что этот немец играет с ней, словно кот с мышкой, насмехается, потому что ему просто так захотелось. Она не раз слышала, как девочки шептались о Фогеле, рассказывая о внезапных встречах и каверзных вопросах.

Тут в конце коридора громко заскрипела на петлях дверь. Вышла сестра Дюран в белой униформе. В руках она несла поднос, уставленный пустыми пузырьками из-под лекарств. Она целеустремленно шла к ним, и Элен показалось, что это Агнес идет по тихой улице Онфлера: серая юбка задевает тротуар, кожаная сумка болтается на плече, а мама обходит городские дома, куда ее зовут смерть, болезнь или новая жизнь.

– Возвращайся на свой пост, Паре, – строго произнесла сестра Дюран. – Давай, шевелись.

– Да, матрона, – сказала Элен и поспешила удалиться.

Фогель не пытался остановить ее, но она спиной чувствовала его тяжелый испытующий взгляд, пока не скрылась из его поля зрения.