Глава 19

Крозе, Вирджиния, 2019 год

ЛУИЗА

Луиза вышла на задний двор и увидела Питера: он сидел на садовой скамейке под густыми ветвями гигантской старой магнолии, усыпанной ароматными белыми цветами размером с дыню.

– Почему ты не в домике для гостей? – Луиза направилась к другу. Каждый шаг давался ей с трудом. Недавний разговор невидимым тяжелым грузом лег на плечи, а в голове бушевал водоворот эмоций. Создавалось ощущение нереальности происходящего, сад заволокло туманной дымкой, и девушка двигалась словно во сне.

– Забавно, – рассеянно произнес Питер, когда она села рядом. – Я вообще не помню, как оказался тут. Твоя бабушка попросила оставить вас, и я ушел. Но, видимо, добрался только до скамейки.

Пару минут оба молчали. Луиза услышала отдаленный хруст гравия и тихие женские голоса: мама и бабушка отправились на прогулку. Луиза остро ощущала близость Питера, то, как поднимается и опускается его грудь в такт дыханию. Как же так получилось, что в бесконечных моментах бытия их пути пересеклись и они оказались вместе в эту летнюю ночь?

– Ты был прав, – произнесла Луиза. Маленькая птичка вспорхнула с ветки и растворилась в бархатном небе. – Я врала тебе. И про лодыжку, и про аварию, и о том, как вернула тебя к жизни.

– Знаю, – тихо ответил Питер. – Не до конца понимаю, но знаю.

– А еще ты был прав насчет Нью-Йорка, – добавила Луиза. Голос отчетливо звучал в ночной тишине, и девушке показалось, что она снова там, в лощине, и вот-вот прыгнет со скалы в воду. Нужно лишь решиться и разбежаться. Она больше не собиралась терять зря ни секунды после той ночи, когда внезапно узнала, насколько хрупка и коротка жизнь. Не стоит тратить четыре года на изучение предмета, по которому она с легкостью решала любые задачи, но который так далек от ее истинного предназначения и от нее самой. – Я не хочу уезжать, – быстро проговорила она. – Ни на летнюю программу, ни в Нью-Йорк осенью. Я должна остаться здесь и разобраться, чего хочу на самом деле. Точно знаю, что это не Нью-Йорк. Не собираюсь погрязнуть с головой в учебе в чужом городе, который мне даже не особо нравится.

– Что заставило тебя передумать?

Луиза повернулась к саду и горам на горизонте.

– Всё сразу, – призналась она. – Сара. Ты.

Воздух был теплым, но по телу Луизы пробежала дрожь. Отринув одиночество и тайны своих предшественниц, она повернулась к человеку, который, как она верила, бережно отнесется к правде.

– Хочешь, я тебе покажу?

Питер удивился, но кивнул.

– Смотри. – Она поднялась, подошла к дереву и тронула низкую ветку, длинную, узловатую, тянувшуюся параллельно земле. Ветка была достаточно массивной и прочной, чтобы выдержать их обоих. Маленькой девочкой Луиза балансировала тут, представляя себя гимнасткой, а бабушка и прабабушка, расположившись в шезлонгах на лужайке, изображали строгих судей на соревнованиях.

Цветы среди больших глянцевых зеленых листьев завяли, их белые лепестки сморщились и поникли. Луиза провела рукой по ветке дерева, и пальцы задрожали, когда она коснулась одного из цветов, обхватила ладонью нежные лепестки, вдохнула их тонкий лимонно-ванильный аромат с нотками земли. По коже потекло тепло, и лепестки развернулись, образовав идеальное блюдце цвета слоновой кости, которое четко выделялось на фоне зеленых листьев.

Луиза подняла глаза на Питера. В его взгляде была вера в нее и восхищение от увиденного.

– Ого, – тихо выдохнул он.

Губы девушки тронула легкая улыбка. Страх перед тем, что ждало ее в ближайшие дни, немного отступил. Пока Питер наблюдал за ней, она прикасалась к другим поникшим цветам на ветках вокруг и выше, и в конце концов небо у них над головами расцвело яркими белыми лепестками. Глава 20

Крозе, Вирджиния, 1950 год

ЭЛЕН

Дверь открылась, впуская теплый весенний воздух, хотя горы еще дремали в бурой зимней спячке. Элен, не поднимая головы, сказала по-английски с акцентом:

– Мы закрыты. – Ее совершенно не интересовало, кто там зашел. Женский центр в Крозе располагался в маленьком здании, где умещались всего две комнаты и примитивная кухонька. Но он прекрасно функционировал как клиника для сестер-августинок, когда они приезжали сюда из монастыря в долине. – Часы работы с девяти до двух.

Элен немного нервировало, что ее прерывают, ведь объявление с часами работы висело на двери. Сестры попрощались, помахав рукой, шагая белых рясах к фургону. Саму Элен должен был через горы увезти грузовик, но сначала следовало закончить бумажную работу, аккуратно заполнить и оформить карты пациентов.

Будучи единственной мирянкой при монастыре, она считала своим долгом выполнять рутинные задачи, хотя являлась самой опытной и квалифицированной медсестрой. Она прекрасно сочетала научные знания с природными способностями. Сесиль вскоре после поездки в пещеру неохотно дала племяннице благословение использовать дар, но не пытаться останавливать естественное течение жизни или смерти.

– Думаю, у Господа сейчас более важные битвы, – сказала Сесиль, объясняя, почему передумала. – Я забыла, как может выглядеть целительство, насколько это прекрасно. Полагаю, нам всем следует подстраиваться друг под друга и делать все возможное.

Так Элен провела последние годы войны, учась быть медсестрой и целительницей одновременно, находя возможность проявлять милосердие, даже когда мир вокруг сотрясался и рушился.

Через несколько лет после окончания войны орден отправил миссию в Вирджинию, и Элен умоляла тетю поехать с ней. У них никого не осталось в Онфлере: дядья, вернувшиеся домой, были настолько потеряны и сломлены, что не могли взять на себя заботу о племяннице; Ирен теперь жила в Канаде у родственников матери. И Элен ухватилась за возможность уехать из Европы, чтобы океан отделял ее от руин родного дома.

В Вирджинии Элен старалась находить радость в мелочах, загружать голову работой и не думать о семье, Томасе, обо всем, что она видела и пережила за последние десять лет.

– Прошу прощения, – донесся до нее мягкий мужской голос. Элен узнала акцент: так говорили люди в горах, словно немного запинаясь и едва шевеля губами. Она жила тут уже около двух лет и только сейчас начала полностью понимать диалект горцев.

Мужчина был молод. Элен исполнилось двадцать пять, а ему на вид было немногим больше, максимум тридцать; гладко выбритое лицо, что необычно для этих мест, аккуратная стрижка и отглаженная одежда, будто он нарядился к воскресной службе, а не в клинику пришел. Раньше Элен этого молодого человека не видела. Она знала всех постоянных клиентов, в основном пожилых людей с сердечными или легочными проблемами или военных с последствиями ранений и травм.

Посетитель был высоким и широкоплечим, и у него не было нездорового алкогольного румянца, как у многих ребят, вернувшихся с войны. Но он опирался на трость.

– Вы пришли записаться на прием? – спросила она.

– Я… – Парень помялся в дверях, потом шагнул вперед, и порыв ветра захлопнул за ним дверь. – Вообще-то я пришел увидеть вас.

Элен напряглась. Узнав, что она не монахиня, некоторые начинали флиртовать и откровенно домогаться ее. А бывало и хуже, если посетители узнавали, что она француженка: ее с неприкрытой злобой обвиняли в сотрудничестве с фашистами. Она не пыталась защищаться, не пускалась в оправдания и объяснения, что во время войны рисковала жизнью, помогая Сопротивлению по мере сил, передавая медикаменты в подземные больницы, помогая раненым, оказавшимся в ловушке за линией фронта. Она не рассказывала обвиняющим, что ее мать и дед пожертвовали жизнью в борьбе со злом, а дядья вернулись из немецких лагерей искалеченными инвалидами.

Она не видела смысла разубеждать тех, кто ее порицал.

– Я был здесь недавно, – продолжил мужчина, – с бронхитом.

Элен внимательно посмотрела на него, тело ее было напряжено, нервы натянулись до предела. Сколько бы лет ни прошло в мире и покое, вдали от дома в оккупированной Франции, но в мышечной памяти на уровне подсознания оставалось тревожное ожидание, страх, что ее найдут, выведут во двор и расстреляют, как и многих других.

– Вы меня не лечили, – с прежней мягкостью сказал мужчина, – но я вас видел. И решил вернуться. Меня зовут Джон. Джон Уинстон.

Глаза у него были добрыми, но Элен достаточно повидала мужчин, сбрасывающих показную человечность, как зимнее пальто, которое можно снимать и надевать, когда им удобно.

– Простите. Кажется, я вас испугал. – Он сделал шаг обратно к двери. – Я могу уйти. Мне не стоило приходить.

Элен стало немного легче. Незнакомец вел себя необычно: не занимал собой пространство, напротив, отходил в сторону, уступая.

– Нет, все в порядке, – сказала она официальным тоном. Если ему нужна помощь, профессиональный долг велит принять пациента. – Чем я могу вам помочь?

Он взялся за ручку двери и через стекло выглянул на парковку, словно представляя будущее, в котором просто уйдет и возможность иного развития событий прервется в самом начале. Элен на мгновение тоже это увидела, будто перед ней закрылось окно. Несколько лет назад она приняла как данность, что ее ждет тихая жизнь, посвященная истинному предназначению. Она не заслуживала ни радости, ни любви, ни красоты этого мира, потому что выжила. А ее семья погибла. Как и Томас, и многие другие мальчики вроде него. Маму Ирен замучили в том же концлагере, что и отца Элен вместе с миллионами евреев. И неважно, что подруга не осуждала ее и что они крепко сдружились в последние ужасные месяцы оккупации, когда на Руан летели бесчисленные бомбы, все вокруг взрывалось и горело, а больницу переполняли раненые местные жители.

Элен казалось эгоистичным хотеть чего-то еще, кроме самой жизни. Но в тот момент, когда мужчина в дверях посмотрел на нее, она вспомнила, что бывает и по-другому.

– Я могу вам чем-то помочь? – снова спросила она, встала из-за стола, разгладила серую накрахмаленную юбку униформы, заправила прядь каштановых волос за ухо. Наверняка она выглядит невзрачно. Следуя примеру сестер, Элен не пользовалась косметикой и не носила даже маленькие украшения матери, которые привезла из дома. За два года, проведенные в Вирджинии, Элен ни разу не испытывала нужды прихорашиваться. Жизнь здесь казалась суровой и грубой, и на самом деле было даже легче не видеть моря и торжественно возвышающихся соборов Франции. Здесь были лишь уходящие вдаль горы, приземистые дома и красная глинистая земля. И Элен могла оставаться той, кем себя ощущала.

Посетитель снял шляпу и посмотрел на Элен полными надежды глазами. Пусть эту надежду изувечила и потрепала война, она еще оставалась живой.

– Мне потребовалось некоторое время, чтобы решиться, мисс. Но, увидев вас, я понял, что должен вернуться и поговорить с вами. Но я… У моей семьи фруктовый сад здесь неподалеку. В это время года там невероятно красиво. Персиковые деревья только начинают цвести. – Парень улыбнулся и словно помолодел на несколько лет. – Весь горизонт розовый.

Он сделал шаг вперед. Элен почувствовала, как медленно поднимается в ней солнце, и от его лучей тает сердце, которое она считала замерзшим навсегда.

– Не хотели бы вы прогуляться со мной?

У Элен дрогнули уголки губ: мышцы совсем разучились улыбаться. Она знала, что сказала бы мама, окажись она здесь. Что, даже когда жизнь подчинена долгу, в ней есть место для любви. И отец был бы с ней солидарен. Он обожал книги и музыку, находил красоту во всем. И дед поддержал бы домашних, до конца оставаясь романтиком. Не говоря уже о Томасе, который так верил в будущее. Элен знала, что они все наперебой уговаривали бы ее сказать «да», бесстрашно лететь навстречу радости и отдать все, что у нее есть, за минуту надежды в неустойчивом мире. И она ощутила, как надежда, влекомая обещанием весны, словно росток тюльпана, прорывается сквозь оттаивающую почву.

– С удовольствием, – ответила она. – Буду очень рада.