Глава 12

Руан, Франция, 1942 год

ЭЛЕН

Элен проснулась, открыла глаза и заморгала от яркого солнечного света, пробивающегося по краям плотных штор. Вчерашние события она помнила смутно и обрывочно. Они долго ехали в грузовике до Руана, а потом ужинали посреди дикой какофонии голосов, где все почему-то говорили одновременно. Больница преобразилась. Длинные коридоры, в которых раньше стояла глухая, давящая тишина, ожили, весь Отель-Дьё наполнился звуками, движением, смыслом. Люди только и говорили о высадке союзников, разных версиях случившегося, прибытии раненых в отделения. Бесконечный щебет и шепотки, обсуждение новостей не прекращались. Элен ела молча, не в силах отвести взгляд от красных полумесяцев под ногтями, которые, несмотря на все усилия, так и не удалось отмыть. Элизабет сидела рядом. В отличие от других девушек она не доставала подругу вопросами после возвращения с побережья, поскольку понимала, что та не испытывает ни малейшего желания, да и не может говорить об этом.

– Сестра Дюран просила передать, что у тебя сегодня выходной, – сообщила Элизабет, когда они дошли до общежития.

– Прекрасно, – пробормотала Элен и забралась в кровать, не раздеваясь. Казалось, несколько лет прошло с того момента, как объявили о высадке союзников.

Лицо подруги помрачнело.

– Прости, – сказала Элен, – ты, наверное, думала, что…

– Неважно, – перебила Элизабет и сложила руки на груди. – Мне нужно принять пост у дневной смены. Нас временно перевели в одну из новых палат.

Элен уставились на нее: у них не ожидалось изменений в ближайшие три недели.

– Руководство требует, чтобы все штатные медсестры и монахини работали только с немецкими солдатами, а стажеры вроде нас будут ухаживать за пленниками. Они, в конце концов, никому не нужны.

Элен понимала, что подруга разочарована неудачей союзников не меньше нее, однако новость о назначении не могла не радовать.

– Зато не придется возиться с немцами.

– Да, конечно, – мрачно согласилась Элизабет. – Спокойной ночи.

Элен повернулась на бок, уткнувшись в тонкую подушку, и машинально нащупала мамину записную книжку, которую прятала под матрасом. Она не могла читать записи в больнице, но в те дни, когда тоска по дому становилась невыносимой или хотелось прикоснуться к чему-то родному и близкому, Элен сжимала тетрадь в руках, чтобы почувствовать твердость обложки, незыблемость самого существования этой частицы далекого дома. Хотя даже тетрадь не смогла бы стереть из памяти события этого дня. В тишине общежития Элен продолжала слышать гул моторов, крики раненых, сначала далекие, но постепенно нарастающие. В конце концов они стали такими громкими, что Элен зажала уши руками.

«Дыши, Элен», – прорвался сквозь грохот и вопли тихий голос Томаса. Элен уцепилась за него и за тетрадь, как за спасательный плот, после чего уснула.

* * *

В утреннем свете Элен наблюдала за Элизабет, спавшей на соседней койке. Даже во сне та была беспокойной: руки подергивались, губы двигались, словно она спорила с кем-то.

Следовало бы еще поспать перед ночной сменой, но мозг, словно внезапно заработавший старый двигатель, проигрывал события вчерашнего дня бесконечной кинопленкой, и каждый кадр был ярче предыдущего. Не дожидаясь повторного просмотра, Элен схватила обувь и чистую униформу и вышла в уборную.

Через час Элен шла по восточному крылу. Она редко бывала в этой части больницы, разве что иногда забирала расходные материалы или посещала занятия в одной из аудиторий. Классы были оборудованы по-спартански: несколько деревянных скамей и стул для очередного престарелого французского врача, который читал студенткам лекцию. Сейчас в коридоре развернулась бурная деятельность: медсестры и монахини бегали из одних дверей в другие, неся стопки белья и коробки с бинтами и медикаментами. Никто даже не взглянул на Элен, когда она направилась к ближайшей палате.

– Имя, пошальста, – сказал охранник на ломаном французском.

– Элен. Элен Паре.

Молодой солдат проверил бумаги, нашел, кивнул:

– Eintreten^[11].

Койки стояли вплотную, от стены до стены. Между ними оставались узкие проходы. Одни раненые сидели на койках, разговаривали, играли в карты, другие пытались ходить на костылях или хромали до переносного туалета, установленного за ширмой у дальней стены палаты. Некоторые лежали в гипсе и невидящими глазами смотрели в облупленный, потрескавшийся потолок.

В палатах, где лежали немецкие военные, было тихо и спокойно, и Элен в основном занималась там сортировкой и раскладыванием постельного белья, а также поддержанием хозяйственных принадлежностей. Здесь же было довольно шумно: пациенты говорили на английском, медсестры и монахини – на французском, охранники, стоявшие у палат, общались на гавкающем немецком. Все голоса сливались в сплошной гул. Элен растерялась, не зная, с чего начать.

Но не успела она ничего сказать, как к ней подошла сестра Дюран с большим ящиком.

– Больные сегодня ничего не ели, – сказала она, и лицо ее, обрамленное белой косынкой, вспыхнуло. Она сунула ящик в руки Элен. – Займись этим.

Элен перевела дух и направилась к солдату, лежащему на койке у одного из массивных арочных окон, которые шли по всей стене палаты. Грудь у пациента была голой, живот перетягивала широкая повязка.

– Здравствуйте, – сказала Элен по-английски и улыбнулась. – Будете есть?

– Да, – солдат приподнялся на локте, – да, пожалуйста.

Она протянула ему яблоко и оторвала кусок от плотной буханки. Паренек уставился на продукты с почти детским восторгом, схватил хлеб и стал жадно есть.

– Спасибо, – пробормотал он, и у него изо рта вылетели крошки. – Merci^[12].

Одежда парня была в засохшей крови. Ему требовались свежая одежда, белье, мыло, зубная паста, обезболивающее.

– Я вернусь, – пообещала Элен, показав на его повязку. – Только сначала раздам всем еду.

Солдат благодарно улыбнулся.

В течение следующего часа она обошла всех пленных. Солдаты с изумлением брали еду грязными, запачканными высохшей кровью руками. Элен не вглядывалась в их лица. Странно было после того, что происходило в Дьеппе, оставаться просто медсестрой-стажером. Ей казалось, в то утро уместилась сотня дней, а в больнице время словно застыло.

Когда она дошла до края палаты, ящик был практически пуст. В нем оставался последний кусок хлеба и несколько яблок, побуревших и смятых почти в пюре.

– А я уж думал, ты мне привиделась.

Элен чуть не выронила ящик и повернулась на голос.

Томас сидел на койке, раненая нога была уложена на подушку. Без униформы он выглядел моложе, волнистые каштановые волосы растрепались. Серые глаза смотрели прямо на нее.

– Но ты существуешь.

– Не думала, что ты окажешься здесь, – пролепетала она. – Я боялась, тебя уже…

– Отправили.

– Мне казалось, тебе уберут осколок и все будет в порядке. – Элен кивнула на перевязанное колено Томаса.

– Мне тоже так казалось, – пожал плечами он. – Видимо, рана несколько серьезнее, чем предполагалось. Чертов осколок вонзился рядом с артерией. – Он глянул на ящик у нее в руках. – Там у тебя еда, Элен?

Она поставила ящик, вытащила кусочек хлеба и маленькое подгнившее красное яблоко.

– Совсем немного осталось, прости.

– Со вчерашнего дня у меня крошки во рту не было, разве что немного воды. – Томас улыбнулся и потянулся к еде. – Мне хватит.

Он жадно проглотил хлеб и яблоко.

Элен обвела взглядом палату. Впереди была куча работы, и, если ее застукают за болтовней с пациентом, выговора не миновать.

– Мне надо идти к старшей сестре.

– Зачем уходить прямо сейчас, мы ведь только нашли друг друга, – улыбнулся Томас, вытирая рот.

Элен покраснела. Ей, честно говоря, до этого момента тоже казалось, что она выдумала Томаса. Или, по крайней мере, выдумала его внимательный взгляд и собственный трепет.

– Тебе нужна настоящая медсестра. От меня толку мало.

– Ну уж нет. В конце концов, вчера ты спасла мне жизнь. А я, судя по всему, даже спасибо тебе не сказал. – Голос у него стал очень серьезным.

Когда началась война, многие старались делать вид, что не замечают жестокости, пока сами были в безопасности. Даже мама и дедушка, люди, которыми Элен восхищалась, вели себя шокирующе отрешенно. Если девушка начинала рассуждать про сопротивление, мать немедленно прерывала ее, говоря, что это слишком опасно. Но после ужаса, пережитого на пляже, Элен не могла больше оставаться безучастной и не видеть чужих страданий.

– Разве я могла поступить иначе? – пожала она плечами.

– Ты могла позволить ему застрелить меня, – возразил Томас. – Достаточно было просто отойти в сторону.

– Нет, так нельзя.

– Многие с тобой не согласились бы. – Томас лег на спину и уставился в потолок. Через несколько мгновений он резко сел и расплылся в улыбке: – Я знаю, как тебя отблагодарить. Практикуйся на мне.

Элен недоуменно смотрела на молодого человека. А он продолжал улыбаться, видя ее смущение.

– В каком смысле?

– Ты говорила, что ты ужасная медсестра.

– Вряд ли я употребляла слово «ужасная»…

– Ладно, может, слово было и не такое. – Томас потянул руки вверх, разминаясь. – На самом деле, судя по всему, ты здесь лучше всех.

Она проследила за его взглядом: через несколько коек Доминик, девочка, на несколько недель раньше начавшая обучение, склонилась над солдатом. Взмокнув от испарины, она неловко обрабатывала рану солдату, и тот морщился от боли.

– Мне ни разу не меняли повязку после операции, – пожаловался Томас. – Я, конечно, не разбираюсь в медицине, но, по-моему, так не годится.

– Не уверена, что здесь есть нужные материалы. – Элен внимательно осмотрела его ногу. Парень был прав: кровь просочилась сквозь повязку возле колена. – Попробую найти чистые бинты и йод.

– Прекрасно. Значит, ты меня не бросишь. – Щеки у Томаса слегка порозовели.

– Во всяком случае, не прямо сейчас.

Она испытывала непреодолимое желание опустить руки на его рану и просто исцелить ногу, но понимала, что это не царапина или синяк, которые они так легко убирали вместе с мамой. К тому же в палате было слишком много народу, да и Томас не сводил с нее глаз, так что незаметно приложить ладони не получилось бы. В теле звенели отголоски предупреждений матери: никому нельзя показывать, кто они на самом деле.

Элен сделала глубокий вдох. После Дьеппа у нее не осталось отговорок, она не могла больше говорить, что не готова. Она тоже выжила в этой битве.

– Пойду принесу все необходимое.

– Обещай, что вернешься.

– Обещаю.

* * *

На следующий день за завтраком Элен безучастно ковырялась в тарелке. У нее пропал аппетит после того, как она прочла письмо от матери, пришедшее утром. Элен вытащила листок из кармана и перечитала, пытаясь вытащить как можно больше информации из расплывчатых фраз.

Твой дедушки сейчас живет не с нами, но все в порядке. Беспокоиться не о чем. Его отослали на какое-то время по причинам, которые сложно изложить в письме. Постараюсь написать подробнее, когда смогу. Уверена, он скоро вернется к нам.

Элен рассматривала четкий почерк, элегантные линии букв. «Отослали на какое-то время». Дед сделал или сказал какую-нибудь глупость. Нарушил комендантский час. Страх сжал сердце Элен. Останься она дома, такого не случилось бы. Мать слишком вымотана, слишком занята работой. И вот дедушку забрали в тюрьму или лагерь.

Элен отнесла тарелку к мойке: в горло ничего не лезло. И хотя до смены оставалось еще несколько часов, она решила пойти к пациентам-пленникам. Ей нужно было отвлечься и, если говорить начистоту, хотелось увидеть Томаса, услышать его голос, пока парня не увезли. Никто не спросит, почему она так рано пришла. После Дьеппа врачи и медсестры работали посменно по двадцать четыре часа, в том числе раздобывая бинты, лекарства и еду для раненых. Смены стали ненормированными, все было брошено на оказание посильной помощи.

Элен почти добралась до восточного крыла, когда сзади ее окликнули по имени. У двери, ведущей в монастырь, стояла Сесиль. Она была в чистой отутюженной рясе, волосы собраны в аккуратный узел под косынкой. Она сделала шаг, и яркий солнечный свет упал ей на лицо. Тетя была ужасно бледная, под глазами расплылись темные круги. Как и большинство сестер, она денно и нощно работала в отделении, где лежали немецкие военные.

– Я надеялась отыскать тебя, – сказала Сесиль. Ее каблуки громко зацокали по каменному полу. Медсестры, идущие мимо, покосились на нее и заторопились дальше. – Заходила в общежитие, но тебя там уже не было.

Было странно снова видеть пугающую холодность тетки. Казалось, в Дьеппе между ними что-то фундаментально изменилось, возникло понимание, некое перемирие. Элен даже надеялась, что Сесиль разрешит применять дар целительства в уходе за солдатами-союзниками, чтобы лечить их раны и ожоги.

– Можно переговорить с тобой? – с непроницаемым видом спросила Сесиль.

Элен кивнула.

– Наедине. – Монахиня показала на дверь: – Следуй за мной, пожалуйста.

Племянница прошла за ней в маленькую часовню монастыря, куда мирских медсестер обычно не пускали. По сравнению с просторной церковью Святой Магдалины с прекрасной акустикой, парящими каменными арками и огромными окнами, тут было скромно и просто: всего одно витражное окно, грубо отесанные каменные стены. Места в часовне было мало, но не создавалось ощущения замкнутого пространства, способного вызвать приступ клаустрофобии. Напротив, здесь было уютно и спокойно, словно в простом помещении уместился целый мир.

Одним из каменных изваяний была Богоматерь, другую святую Элен не узнала. Возле статуй горел ряд свечей, их дрожащее пламя отбрасывало оранжевые блики. По обе стороны от центрального прохода стояли простые деревянные скамьи.

– Присядь, – предложила Сесиль.

Элен сначала преклонила колени в проходе к алтарю, а затем села на скамью. Сесиль опустилась рядом, так близко, что мягкая белая ткань рясы коснулась пальцев Элен.

– Я чувствую, что обязана просить у тебя прощения, – сказала Сесиль, глядя прямо перед собой.

Элен покосилась на пламя свечей, к которому был прикован взгляд Сесиль. Неужели тетя пожалела, что взяла ее с собой в Дьепп, или сочла, что племянница не справилась?

– За что?

– Я не должна была просить тебя. – Сесиль сплела пальцы. Она выглядела спокойной и отрешенной, как статуи в часовне. – Понимаешь, в Дьеппе я плохо контролировала себя. Мне не следовало просить тебя о том, что я сама делала. И самой не следовало этим заниматься. Нам обеим не следовало. В нашу первую встречу я говорила серьезно. Тот… тот дар, что есть в нас с тобой, – не Его благословение. И когда настал час испытаний, я не только сама совершила ошибку, но и тебя сбила с толку. И мне искренне жаль, что так случилось.

У Элен перехватило дыхание. Да, тетя запретила ей заниматься целительством сразу по приезде, но она была уверена, что после Дьеппа все изменилось.

– Мы помогли людям, – возразила она, – это не может быть ошибкой.

– Наши действия на том пляже – святотатство.

Элен ушам не верила. На пляже было очень много боли и страха, день выдался кошмарный, но она цеплялась за то, что помогала умирающим уйти спокойно. После стольких лет она наконец ощутила силу своего дара, а тетя пыталась представить его непотребным и уродливым.

– Как ты можешь так думать и чувствовать?

– Раньше я тоже думала по-другому, – тихо ответила Сесиль. – Когда мне было столько лет, сколько тебе сейчас. В то время я легко впадала в грех, следуя за своей матерью. Но теперь… я нашла спасение здесь. Меня приняли, когда у меня ничего не было за душой. Монастырь спас меня, Элен, я обязана ему и другим сестрам жизнью и поклялась Господу Богу соблюдать Его законы.

Элен не понимала, от чего нужно было спасать тетю и как церковь, которая испокон веков преследовала целительниц, могла стать ей убежищем. Но Сесиль подняла руку, не дав племяннице произнести ни слова.

– Я привела тебя сюда не для обсуждений, – подытожила она. – Лишь хотела извиниться за свое необдуманное решение. Сказанное тебе в день приезда остается истиной. Способности наши противоестественны, им нет места в святых стенах. И я запрещаю применять их. Если подобное повторится, тебе придется покинуть больницу.

Сесиль встала и преклонила колени в проходе напротив алтаря. Элен вскочила со скамьи, кровь стучала в ушах. Она не могла принять то, что сказала Сесиль.

– Но я же видела, как ты помогала умирающим. – Перед глазами снова встала пляж и фигура Сесиль, которая склонялась над солдатами, прикасалась к ним. Что же изменилось? – Почему ты вообще взяла меня с собой? Мне не стоило ехать в Дьепп. По какой причине ты выбрала именно меня?

Сесиль поднялась с пола и оказалась лицом к лицу с племянницей. В глазах у монахини была искренняя мольба, словно сама себе она задавала те же вопросы.

– Я не выбирала тебя, Элен. И ничто из того, что со мной происходит, не выбирала.

Она посмотрела на племянницу долгим взглядом, отвернулась и вышла. Далекий звон колоколов разнесся по монастырю, разрывая тишину.

* * *

Ночная смена прошла в движении. Хотя днем десяток солдат отправили в немецкую тюрьму, отделение все равно было переполнено. Но Элен, то ли привыкнув к хаосу последних дней, то ли отчаянно стараясь отвлечься, впервые четко контролировала происходящее. Элизабет тоже работала с повышенным усердием. И хотя подруга оставалась замкнутой, но все же немного расслабилась, когда ее определили ухаживать за солдатами британских и канадских войск. Присутствие солдат союзников давало слабый проблеск надежды, доказывало, что за пределами оккупированного мира идет борьба.

Когда пациенты уснули, Элизабет и другие медсестры-стажеры начали собирать и готовить необходимое для дневной смены, а Элен тихонько прокралась к Томасу.

– Я надеялся, что ты придешь поздороваться, – обрадовался он.

– У меня обход, – соврала девушка, стараясь говорить ровно и тихо.

– Конечно, – с напускной важностью отозвался он и приподнялся на руках, помогая себе сесть. – Можешь остаться ненадолго?

Элен посмотрела на других медсестер. Нужно было идти помогать им. Томас задумчиво наклонил голову, а потом ослабил бинты на ноге и начал их разматывать.

– Что ты делаешь? – Она потянулась остановить его, но не успела.

– Нужно сменить повязку, – объявил он, положив возле колена старые бинты. – Теперь тебе придется остаться.

Элен скрестила руки на груди, чувствуя, как внутри потихоньку расправляется пружина, державшая ее в напряжении весь день.

– Не надо было так делать, – строго пожурила она парня.

– Но теперь-то уже поздно сокрушаться, верно?

Элен села на край койки и принялась скручивать бинты. На самом деле она была рада предлогу побыть с Томасом чуть подольше в маленьком драгоценном мире, который они создали. С ним было тепло, будто она выходила во двор, где солнце сияло даже во тьме.

– Как ты себя чувствуешь?

Вблизи лицо у него было бледнее, чем раньше. Лоб по линии волос покрылся мелкими каплями испарины.

– Когда ты пришла, стало лучше, – игриво ответил он.

– Ты ведь обычно так не говоришь, да? – Элен закатила глаза.

– Тебе не нравится? – улыбнулся он. – А я считал себя очаровательным.

– Может, ты и очарователен, – она расправила бинт, – но не честен.

– Я нормально себя чувствую, – заверил Томас уже искренне, – спасибо.

– Боялась, что не увижу тебя больше, когда вернусь, – призналась Элен, обдумывая, что сказать дальше. Он был честен с ней, рассказывая о доме и семье, и ей тоже хотелось говорить честно. – Я рада, что ты еще здесь.

– Куда лучше, чем быть не здесь, верно?

– Глупость сказала, – смутилась Элен и покачала головой.

– Вовсе нет, – возразил Томас, наблюдая, как она медленно бинтует ему ногу. – Это было мило.

Они сидели в уютном молчании, пока Элен не дошла до колена. Кожа вокруг него стала почти горячей.

– Ты точно хорошо себя чувствуешь?

– Врач смотрел сегодня, – вздохнул Томас. – Сказал, кожа красновата, и насыпал порошок сульфаниламида. К утру должно стать лучше.

Элен встревожилась. По опыту работы с матерью она знала, как быстро незначительные воспаления могут дойти до сепсиса. В голове промелькнули страницы записной книжки, где упоминались средства против инфекции. Вот бы она была дома и могла достать нужные ингредиенты! Она взяла бы засушенную душицу и шалфей для припарки или заварила бы ромашку. Она пыталась убедить себя, что Томаса осмотрел врач, что современная медицина не менее эффективна, чем травы матери. Но бледность Томаса пугала.

– Нужно измерить температуру.

– Нечего волноваться, ерунда, – махнул рукой Томас. – Можно задать тебе вопрос?

Элен нахмурилась и покачала головой.

– Да все нормально, Элен. Правда. Но хотелось бы немного отвлечься.

– Хорошо, но если…

– Я спрошу доктора по поводу ноги, когда он придет. Обещаю.

– Ладно. Задавай свой вопрос.

– Чем ты хотела бы заниматься после войны? Если бы можно было делать что угодно.

Она подумала о дедушке, который сидел где-то в тюрьме, о своем родном городе, оккупированном немцами.

– Почему ты считаешь, что будет какое-то после?

– Ну зачем ты так? – мягко упрекнул он.

Элен очень хотелось верить в лучшее будущее, как Томас, но внутри была пустота.

– Раньше я думала иначе.

– Что изменилось?

– Всё.

– Тебе было страшно, когда началась война?

– Да, особенно в самом начале. – Элен продолжала медленно накладывать повязку. – Когда немцы вошли в наш город, дедушка все утро сидел за столом на кухне и плакал. Мне было пятнадцать. И когда я все это увидела, сразу поняла, что наш мир закончился.

От мысли о том, что сейчас за столом никого нет, что в родном доме нет дедушки, у Элен сжалось горло.

– А потом? – спросил Томас.

Она вздохнула, сконцентрировавшись на повязке, проверила, достаточно ли крепко получается и не туго ли.

– В целом многое осталось прежним: люди ходят на работу, в школу. Когда тепло и солнечно, когда цветут деревья, может даже показаться, что все так же, как раньше. А потом понимаешь, что просто на мгновение задержала дыхание.

– Все будет как раньше. Твое «до» вернется, Элен.

Она кивнула, хоть и не верила его словам. Если и была надежда, что война закончится, она разбилась о скалистые берега Дьеппа. И жизнь окончательно рассыпалась на мелкие кусочки, когда она узнала про дедушку. Даже если случится чудо и союзники победят, даже если оккупация закончится, ничто уже не будет прежним.

– И все-таки, если представить на мгновение, – Томас поймал ее взгляд, – что ты можешь делать все, что захочешь, и поехать куда угодно. Ты вернешься домой и будешь работать вместе с мамой?

Элен взяла булавку, чтобы зафиксировать повязку. Она уже несколько лет не помышляла о будущем за пределами Онфлера. В детстве отец рассказывал ей о разных местах земного шара и описывал города, пустыни и горы так ярко, что ей казалось, будто она сама их видела. Элен мечтала когда-нибудь посмотреть чужие края своими глазами. Но ее мир наглухо замкнулся в тот день, когда отца похоронили. Она не смогла бы оставить мать одну.

– Конечно, в Онфлере вся моя жизнь.

– Но ведь сейчас ты здесь, – возразил Томас. – Да и не обязательно навсегда оставаться в родном городе.

Когда он это сказал, Элен показалось, словно между ними протянулась тонкая нить возможностей, мыслей о том, что жизнь может быть полной и безопасной вдали от руин ее родного дома.

Томас взял Элен за руку так легко и непосредственно, словно делал это уже тысячу раз.

– Закрой глаза. Представь, чего хочешь на самом деле, чем мечтаешь заниматься, какой надеешься видеть свою жизнь.

Элен чувствовала себя глупо, но послушалась. Сначала представлялась только единственная известная ей реальность: Франция, Руан и Онфлер. Она не сомневалась, что останется здесь до конца своих дней, будет работать целительницей вместе с матерью, выйдет замуж за рыбака: тихая жизнь, наполненная служением, в которой тем не менее найдется место и для любимых занятий. До войны она рисовала, каталась к морю на велосипеде. Сейчас Онфлер, загаженный немцами, вызывал клаустрофобию. Не верилось, что когда-нибудь все будет по-прежнему. И тогда Элен представила большой и широкий мир за пределами Франции. Она могла бы жить где-то за океаном. Например, в Америке, где так много открытого пространства, обширных земель с далекими бесконечными горизонтами.

Потом она увидела себя зрелой женщиной. Предназначение у нее такое же, как у матери, служить светом для людей, но она мягче, больше открыта миру, не тяготится грузом обязанностей.

– Она прекрасна, твоя жизнь? – спросил Томас, крепче сжимая ее руку. Элен кивнула, а перед ее внутренним взором сменялись картины, пока она не увидела тот же мир, что видел ее новый друг, – место, где она могла бы стать счастливой, обрести цельность и гармонию.

Хлопнула дверь в палату, и Элен открыла глаза.

– Доктор Вебер идет с обходом, – забеспокоилась она, очнувшись от грез. – Мне нужно идти работать. А тебе пора отдохнуть.

– Прежде чем уйти, задай мне тот же вопрос. – Томас все еще крепко держал ее за руку. – Спроси, что я хотел бы делать.

– И что же ты хотел бы делать? – Ее губы тронула улыбка. Так хотелось еще хоть несколько минут разделять с молодым человеком его оптимизм. – С твоим «после».

– Сначала я поехал бы ненадолго домой. Увиделся бы с мамой, которая волнуется за меня, и с младшими сестрами… – Он умолк на мгновение, и в глазах у него было столько грусти, что у Элен сжалось сердце. – Я сказал бы отцу, что поступил правильно, а он зря думал, будто я совершил ошибку. А потом сказал бы слова, на которые раньше не осмеливался. Что я не хочу работать вместе с ним и провести всю жизнь, управляя текстильной фабрикой, пропадая там целыми днями и ругаясь по поводу вещей, которые для меня не имеют никакого смысла. Отец сначала разозлится, но потом поймет и примет мое решение, а потом… я куда-нибудь поеду.

– Куда? – спросила она. Как чудесно было находиться в волшебном мире возможностей!

– Да хоть куда! Ненадолго. – Он широко зевнул и лег. – В Мексику. В Азию. А то и в Африку. А после поселюсь на берегу океана, где никогда не бывает холодно.

Доктор Вебер шел по палате.

– Мне нужно идти, – шепнула она, осторожно высвобождая руку. Молодой канадец уже дремал, но отпускал ее неохотно, словно невидимая сила держала их руки вместе. – Спокойной ночи, Томас.

– Может быть, выберу Калифорнию, – пробормотал он. – Тебе там тоже понравится.

Элен тихонько, чтобы не разбудить его, поднялась и пошла работать. И ей казалось, что тело стало легче, что ее несет над землей сила надежды Томаса.