Всё так же стоя на ступеньках, Розамунд не могла заставить себя сделать шаг вперёд. Назад – пожалуйста, хоть сейчас, но путь обратно заграждала собою весьма и весьма пышная служанка.

– А Его Светлость уже там? – Голос Розамунд прозвучал выше, чем она рассчитывала.

– Леди, чего это вы? – округлила глаза Дора. – Я ж с вами у нужника была! Откуда ж мне знать?

Если бы рядом с ними сейчас кто-нибудь находился, новоиспечённая графиня непременно грохнулась бы в обморок. Разве можно такое вслух произносить, да ещё так громко?! Вот вниз по лестнице и покатилась бы, оставив графа Эррингтона богатым вдовцом. Главное, не подавать ему такую идею.

– Я поняла, Дора, спасибо.

Они смотрели друг на друга, и ни одна из них не двигалась. Долго так продолжаться не могло, поэтому Розамунд, вздохнув, снова приподняла юбки, чтобы на них не наступить, и всё же преодолела последние ступеньки. На втором этаже она замерла, потому как не знала, какую из четырёх комнат отвели графу… и графине Эррингтон.

– Дора? – Она повернулась к ней.

– А?

Кричать не было никакого желания, поэтому Розамунд подошла к служанке с той стороны, с которой находилось здоровое ухо.

– Какая из комнат… наша?

– А! – расплылась в улыбке Дора, показывая равномерно гнилые зубы. – Так это… – Она призадумалась и начала перечислять: – Тут у нас эти, с двумя дитями. Ага. Из этой исправник три дня уже не выходит…

– Как – не выходит? – ахнула Розамунд. – Может, он умер?

– Та не!.. – отмахнулась служанка и хихикнула. – Я еду ему ношу каждый день. Не помер пока. Только, леди, я вам так скажу, пить столько будет – скоро помрёт. Как мой Джон, он совсем не просыхал.

– Соболезную.

– Чего это? – удивилась Дора.

– Так ведь… муж умер.

– Чего это он умер? Живёхонький! Пить только не может – к старухе его одной отвела, тут недалече. Пошептала она чуток, травками какими-то напоила, так он теперь и нюхать не может, не то что пить! Вы это… – Она придвинулась к Розамунд поближе и поманила ту согнуться, обдав её при этом зловонным дыханием. – Ежели чего… Ежели и ваш муж пить будет или буянить, вы мне скажите. Я и вам травок дам.

Розамунд всеми силами старалась не морщиться. Пусть она и не считала себя неженкой и не хваталась всякий раз за надушенный платочек, когда чувствовала неприятный запах, но рот Доры по силе зловония мог бы посоперничать с тем же отхожим местом, где они недавно побывали.

– Буду иметь в виду, – сказала графиня – пора бы привыкать к новому статусу – и отодвинулась. – И всё же какая из двух оставшихся комнат наша?

– Так… – начала вспоминать служанка. – Последняя, леди! Я вам ещё нужна?

– Нет, спасибо. Благодарю за помощь.

Дора широко заулыбалась, но уходить не торопилась.

– Что-то не так?

– Леди, а кто ж так благодарит? – Она протянула к ней руку и несколько раз сжала и разжала пальцы, показывая, что туда нужно что-то положить.

– Деньги! – догадалась Розамунд. Она не в первый раз останавливалась на постоялом дворе, но всеми вопросами всегда заведовал дядюшка Мортимер. Ныне же все финансы и связанные с ними заботы перешли к её супругу. – Обратитесь к моему мужу. Деньги у него.

– Поняла, леди! – закивала Дора, убирая руку. – Но вы обращайтесь, если что.

– Непременно.

Дверь оказалась не заперта. Розамунд помедлила, прежде чем войти, однако, когда она всё-таки решилась переступить порог, графа внутри не оказалось. Вышел? Пошёл её искать? Как бы там ни было, а следовало воспользоваться возможностью и переодеться, пока он не вернулся.

Дорожное платье отыскалось быстро – Мэри по просьбе госпожи положила его сверху, когда собирала вещи хозяйки. И к великому сожалению Розамунд, дядя не отпустил горничную с ней, сказав, что у графа и без того хватает слуг, чтобы ещё и своих ему добавлять. Так, без малейшего зазрения совести, он и отправил племянницу одну. Надеялся, что она умрёт от тоски и все её богатства, которые по-прежнему находились в его распоряжении – не считая приданого, разумеется – отойдут ему? Не дождётся старый хрыч! Так уж вышло, что тёплых чувств к родственнику она не питала, впрочем, как и он к ней.

Следовало поторопиться, и Розамунд разложила платье на кровати. Однако здесь дело застопорилось, потому что крючки находились на спине, и самостоятельно удалось расстегнуть только несколько нижних и верхних, до остальных же, как Розамунд ни силилась, а дотянуться не получалось. Она настолько отчаялась, что собралась их попросту вырвать, но вдруг почувствовала, как кто-то мягко положил свои ладони на её, заведённые за спину.

– Позволь мне…

Розамунд отшатнулась и, повернувшись, оказалась лицом к лицу с мужем. Как он сумел войти так тихо, что она не услышала? Здесь его точно не было!

– Я сама! – удалось выдавить из себя ей.

– Брось, дорогая. Я же вижу, что тебе нужна помощь. Обещаю, ничего лишнего я себе не позволю. – Он усмехнулся и поднял руки вверх, как если бы этим хотел сказать, что совершенно безопасен.

Ах, если бы! Она ни на секунду ему не поверила. Но и деваться ей было некуда.

– Хорошо, милорд, помогите мне расстегнуть крючки. А потом я попрошу вас выйти, чтобы я могла переодеться.

– Как скажешь, дорогая.

Вместо того, чтобы попросить её повернуться к нему спиной, он, как и на свадьбе, нежно и бережно взял её за плечи, не сводя при этом обжигающе-сапфировых глаз с её, развернул.

«Опасно! – кричало её чутьё. – Беги!» Но она послушно подчинилась мягкому нажиму графа.

А он отвёл в сторону выбившиеся из свадебной причёски локоны, обнажив шею. Дыхание его опалило ей кожу, но при этом вызвало дрожь. Как же так? Что же с ней? Может, она заболела? Иначе как объяснить то, что она не могла сдвинуться с места и стояла затаив дыхание? Словно ждала чего-то большего.

Граф не спешил расправляться с крючками. Всё так же стоя едва ли не вплотную к Розамунд, он сперва осмотрел крючки – раньше ему такие не встречались, – а затем один за другим начал расстёгивать. Медленно, будто дразнил. Его дыхание участилось и стало ещё жарче. Розамунд казалось, что она слышит, как гулко стучит его сердце. А может, это её пытается вырваться из груди?

Остался последний крючок, и на нём граф задержался дольше всего, но и он не мог растягивать время бесконечно.

– Милорд? – позвала его Розамунд, когда он ничего не сказал, однако граф не отозвался.

Когда она обернулась, в комнате никого, кроме неё, не было.