В тот вечер в «Гранд Вавилоне» давали бал в Золотом зале – огромном помещении, примыкавшем к отелю, которое не было его частью и не несло на себе отпечатка исключительности. Теодору Рэксолу было известно о бале лишь то, что это развлечение, которое устраивают для друзей некие мистер и миссис Сэмпсон Леви. Кто такие мистер и миссис Леви, он не знал, а остальные знали лишь то, что мистер Сэмпсон Леви – заметная фигура в той части фондовой биржи, где торгуют акциями южноафриканских золотодобывающих компаний, а его жена – дородная дама с орлиным носом и неисчислимыми бриллиантами, и что супруги Леви – люди очень богатые и гостеприимные. В тот вечер Теодору Рэксолу не хотелось устраивать в своем отеле увеселительное мероприятие, и перед ужином он собрался было приказать, чтобы Золотой зал закрыли и никакого бала там не проводилось, а супругам Леви возместили понесенные расходы. Причин такого решения было три: во-первых, у Рэксола на душе скребли кошки; во-вторых, ему не нравилось имя Сэмпсона Леви; а в-третьих, он желал показать этим выскочкам, что их богатство ничего для него не значит. Им не удастся крутить Теодором Рэксолом, как заблагорассудится! Стоит ему только захотеть, он купит не только супругов Леви с потрохами, но и всю южноафриканскую часть биржи! Однако Рэксол подозревал, что если в Америке, стране свободы, стерпели бы такую бесцеремонность, то в Англии – никогда. Чутье подсказывало ему, что есть поступки, которые в Англии не прощают, и решение отменить бал – как раз из таких. Поэтому бал состоялся, и ни мистер, ни миссис Сэмпсон Леви даже не подозревали, что едва не оконфузились перед сотнями гостей, приглашенных на праздничный вечер в Золотой зал «Гранд Вавилона».

Золотой зал «Гранд Вавилона» был построен специально для проведения балов. Вдоль стен шел балкон, опиравшийся на арки, покрытые позолотой и ляпис-лазурью, и с его высоты мужчинам и девицам с компаньонками, которые не хотели или не могли танцевать, было удобно наблюдать за празднеством. О балконе знали все, и большинство гостей стремились поскорее его занять. Не знали они другого – что в дальней стене над балконом пряталось крохотное зарешеченное оконце, сквозь которое администрация отеля внимательно следила и за танцорами внизу, и за стоящими наверху.

Человек непосвященный счел бы крайне удивительным, что за гостями столь исключительного и прославленного места, как Золотой зал «Гранд Вавилона», требуется бдительный присмотр. И тем не менее это было именно так. Сквозь маленькое окошко удавалось увидеть темные дела и опознать неожиданные лица, и многие европейские сыщики, сидевшие там в засаде, получали в высшей степени удовлетворительный результат.

В одиннадцать часов Теодор Рэксол, гадая, чем себя занять, бесцельно глядел по сторонам, и его взгляд вдруг натолкнулся на маленькое зарешеченное оконце. Нелла стояла как раз под ним.

Отец и дочь не раз бродили по коридорам отеля, все еще путаясь в них, и по чистой случайности обнаружили потайную комнату, откуда открывался вид на бал мистера и миссис Леви. В крохотном закутке царил полумрак; единственным источником света служила люстра из бального зала.

Нелла и ее отец смотрели в оконце.

– Интересно, которая из них миссис Сэмпсон Леви? – шепнула Нелла. – И подходит ли ей это имя? Хотел бы ты такое имя, папа, – по-настоящему запоминающееся – вместо Рэксола?

Из зала доносились звуки скрипок и приглушенный рокот голосов.

– Хм-м! – промычал Теодор Рэксол. – Будь прокляты эти вечерние газетенки! – невпопад, но с искренним чувством, добавил он.

– Папа, ты сегодня просто невыносим. Ну при чем тут вечерние газеты?

– Видите ли, сударыня, в одной статье пишут обо мне, в другой о тебе. Врут напропалую забавы ради. Узнав о смерти Диммока, они как с цепи сорвались.

– Папа, ты же не рассчитывал избежать внимания репортеров? И кстати, насчет газет, радуйся, что ты не в Нью-Йорке. Только вообрази, как бы раздули в старом добром «Геральде» новость о твоей вчерашней скромной покупке!

– Верно, – согласился Рэксол. – Но завтра утром это будет в каждой нью-йоркской газете. И хуже всего, что Вавилон уже уехал в Швейцарию.

– Почему?

– Не знаю. Наверное, потянуло в родные края.

– А тебе что с того?

– Ничего. Просто чувствую себя одиноко. Нужно же мне с кем-то советоваться, как управлять этим отелем.

– Папа, уж не заболел ли ты?

– Да, – вздохнул он. – Признаюсь, это для меня что-то новое. Однако спешу обратить твое внимание, Нелла: мы угодили в переплет!

– Ты о бедняге Диммоке?

– О Диммоке и не только. Сначала таинственное исчезновение мисс Спенсер, или как там ее. Потом камень, брошенный в окно твоей комнаты. Далее в три часа ночи я застаю этого мошенника Жюля, который что-то замышляет с Диммоком. Затем твой драгоценный принц Ариберт прибывает без всякого сопровождения – что, на мой взгляд, крайне странно и необдуманно для монаршей особы. А вскоре я обнаруживаю свою дочь, мило воркующую с упомянутым принцем. Потом куда-то стремительно выходит и внезапно умирает юный Диммок, и нам предстоит следствие. И наконец, принц Евгений со своей свитой, которого ждали к ужину, так и не появился…

– Принц Евгений не приехал?

– Нет. И дядюшка Ариберт как на иголках: шлет телеграммы по всей Европе. В общем, у нас тут не соскучишься.

– Папа, ты думаешь, Жюль и бедный мистер Диммок что-то затевали?

– Думаю? Я знаю! Говорю тебе, вчера за ужином я видел, как этот негодяй подмигнул Диммоку!

– Ты видел, как он подмигнул, папа?

– Да, а что? Ты тоже?

– Конечно, папа. Я собиралась тебе рассказать.

Миллионер проворчал что-то себе под нос.

– Папа, гляди! – неожиданно зашептала Нелла, указывая на балкон прямо под окном. – Кто это?

Она показала на мужчину с плешью на затылке, который перевесился через перила и неотрывно смотрел в центр бального зала.

– Ну и кто там?

– Кажется, Жюль.

– Господь всемогущий! Клянусь, это он!

– Может, он гость миссис Сэмпсон Леви?

– Гость или не гость, сейчас он покинет мой отель, даже если мне самому придется его вышвырнуть.

Теодор Рэксол вышел из потайной комнаты, Нелла за ним. Впрочем, когда он достиг балкона, Жюля уже не было: ни наверху, ни внизу в зале. Бормоча себе под нос страшные ругательства, миллионер повсюду искал беглеца. Тщетно! В конце концов по лабиринту коридоров и лестниц он вернулся на исходный наблюдательный пост, чтобы заново оглядеть зал с удобной позиции. К своему удивлению, в потайной комнате Рэксол обнаружил мужчину, который так же внимательно смотрел в зал через окошко, как и сам он несколько минут назад. Услышав шаги, мужчина резко обернулся. Это был Жюль.

Мужчины уставились друг на друга в полумраке комнаты.

– Добрый вечер, мистер Рэксол, – спокойно проговорил Жюль. – Приношу свои извинения за то, что нахожусь здесь.

– Сила привычки, как я полагаю, – сухо ответил Рэксол.

– Именно так, сэр.

– Кажется, я запретил вам здесь появляться?

– Я полагал, что ваш приказ касается лишь моей профессиональной деятельности. Сегодня вечером я здесь как гость мистера и миссис Сэмпсон Леви.

– В вашей новой роли светского человека?

– Совершенно верно.

– Но светских людей я в эту комнату не допускаю, друг мой.

– Я уже извинился за то, что здесь нахожусь.

– В таком случае после извинений вам следует удалиться; вот вам мой бескорыстный совет.

– Всего доброго, сэр.

– И впредь, Жюль, если мистер или миссис Сэмпсон Леви или любые другие иудеи или христиане пригласят вас в мой отель, сделайте одолжение, не приходите. Так для вас будет безопаснее всего.

– Доброй ночи, сэр.

До того как часы ударили полночь, Теодор Рэксол выяснил, что в списке гостей мистера и миссис Сэмпсон Леви, хоть и весьма длинном, никакой Жюль не числился.

Рэксол не ложился допоздна. А точнее, не ложился вовсе. Он выработал у себя привычку обходиться без сна, если ему так хотелось или того требовали обстоятельства. Миллионер расхаживал по кабинету и размышлял с усердием, которым мало кто обладал из его окружения. В шесть часов утра Рэксол обошел хозяйственные службы отеля и увидел, как провизию доставляют с Ковент-Гарденского, Смитфилдского, Биллингсгейтского рынков и еще бог знает откуда. Он с интересом наблюдал за работой кухни и отметил для себя ряд вещей, которые требовалось изменить, запомнил людей, которым следовало прибавить жалованье, и тех, кому понизить. В семь часов Рэксол, проходя мимо подъемника для багажа, увидел, как неисчислимые сундуки едут вниз и исчезают в недрах грузового фургона.

– Чей это багаж? – требовательно спросил он.

Работник, заведующий багажом, с видом оскорбленного достоинства объяснил, что это вещи не какого-то конкретного гостя, а разных постояльцев, и далее сундуки отправятся по разным пунктам назначения; что это, вообще говоря, багаж, который «экспрессом» отправляют заранее, и что подобное количество вещей покидает отель каждое утро.

Теодор Рэксол отправился дальше и позавтракал чашкой кофе и половинкой тоста. А в десять часов миллионеру сообщили, что его хотел бы видеть инспектор полиции. Инспектор сообщил, что прибыл в отель, дабы проследить за перевозкой тела Реджинальда Диммока в морг при полицейском участке, и что специальный автомобиль уже стоит возле черного хода отеля.

Кроме того, инспектор принес повестки на допрос для Рэксола, принца Ариберта Познанского и посыльного.

– Я полагал, останки мистера Диммока перевезли вчера вечером, – устало произнес Рэксол.

– Нет, сэр. Видите ли, фургон потребовался в другом деле.

Инспектор натянуто улыбнулся, и Рэксол, возмутившись, сухо велел ему приступать к своим обязанностям.

Через несколько минут пришло сообщение от инспектора: не будет ли мистер Рэксол так добр спуститься к нему на первый этаж. И Рэксол отправился туда. В прихожей, куда изначально поместили тело Реджинальда Диммока, находились принц Ариберт и двое полицейских.

Обменявшись с принцем поклонами, Рэксол заметил гроб, лежащий на двух стульях, и произнес:

– Вижу, принесли гроб. Очень хорошо. Но он пуст!

– Именно так, – ответил инспектор. – Тело покойного исчезло. Его Светлость принц Ариберт заверил меня, что хоть он и занимает комнату непосредственно напротив, на другой стороне коридора, однако не может пролить свет на это происшествие.

– Увы, действительно не могу! – подтвердил принц.

Его Светлость говорил спокойно и с большим достоинством, но было видно, что он глубоко страдает и даже мучается.

– Что ж, я… – начал Рэксол и замолк.