Ближе к трем часам ночи по видеосвязи позвонила Ёнджо. Суён, которая не могла уснуть даже в такой поздний час, немного поколебавшись, ответила на звонок. Ёнджо посмотрела на нее и спросила взволнованно:

– Ты… помнишь?

Суён холодно смотрела на Ёнджо.

– Блошиный рынок в Амстердаме… Последнее место, куда мы ходили вместе, когда нам было по двадцать восемь…

– Помню.

– От Центрального вокзала Амстердама рукой подать до причала… Там можно сесть на паром и через пятнадцать минут оказаться на блошином рынке. Ты… правда помнишь то место? – спросила Ёнджо, сверкая красными глазами с лопнувшими капиллярами. – Суён… Иногда я вспоминаю тот блошиный рынок. Ночную улицу, где друг напротив друга стояли две заброшенные фабрики… Там было все что душе угодно. Когда мы были молоды, столько вещей могло легко свести нас с ума! Удивительные платья, блузки, юбки… Аксессуары, часы, украшения, тарелки и чашки с красивыми рисунками…

– Да, я это помню.

– И те красные лакированные туфли! В которых ты танцевала. И сделала несколько арабесков. Ты крутилась, прямо как девочка из сказки Андерсена «Красные башмачки». Люди, бродившие по блошиному рынку, собрались вокруг тебя, как пчелы вокруг цветка. Среди них были те, кто тебя узнал. Даже там, на рынке, ты оставалась звездой.

– Ты позвонила мне в такой поздний час только для того, чтобы сказать это?

Суён хотела прямо сейчас закончить разговор. Помнит ли она блошиный рынок в Амстердаме? А как же! Правда, Суён хотела начисто забыть все, что там произошло.

Кроме одной вещи – вазы, которую она не смогла бы забыть до самой смерти. Вазы, купленной Суён на блошином рынке в Амстердаме, из-за которой Ёнджо иногда о ней вспоминала.

Когда до премьеры «Щелкунчика» оставалось чуть больше месяца, Суён и Ёнджо вместе пошли на блошиный рынок в Амстердаме. Поскольку подруга жаловалась, что сойдет с ума, если немного не развеется, Суён хоть и с неохотой, но согласилась.

Девушки бродили по рынку уже около пары часов, когда Ёнджо отстала от Суён, и та, оглядываясь по сторонам, еле отыскала ее глазами. Она стояла перед прилавком и о чем-то размышляла. Когда Суён подошла к ней, Ёнджо сказала:

– Суён, эта ваза такая красивая! Она похожа на витраж в капелле Сент-Шапель в Париже, куда мы ездили в прошлом году.

Суён перевела взгляд на вазу, на которую Ёнджо указала рукой. Подруга была права: фиолетовая ваза действительно напоминала витраж парижской капеллы. С небольшого расстояния большие витражи капеллы, искусно вырезанные из красных и синих кусочков, казались ярко-фиолетовыми. Ваза была великолепной. Совершенно не такой, как другие, выставленные на прилавке.

Похоже, Ёнджо колебалась, купить или нет. Суён, не выдержав, сказала:

– Возьми ее, если она тебе нравится.

– Она слишком дорогая… Я бы взяла, если бы продавец сделал скидку…

С сожалеющим видом Ёнджо отвернулась от вазы. Суён посмотрела на подругу, которая тут же направилась к аксессуарам. Ёнджо начала перебирать их с понурым видом. Тем временем Суён тайно купила фиолетовую вазу и положила ее себе в рюкзак. Она хотела сделать Ёнджо сюрприз, понимая, что той из-за нее приходится нелегко. После того как Суён стала прима-балериной, Ёнджо на какое-то время утратила ко всему интерес. И даже стала переедать, отчего набрала вес. Суён видела эту перемену, но не донимала подругу расспросами. Она и без того прекрасно понимала чувства Ёнджо. Хотя та уже шесть лет провела в Нидерландах, но так и не смогла вырваться из кордебалета. В то время как Суён добилась больших успехов, Ёнджо, которая тоже тренировалась на пределе своих возможностей, оставалась лишь одной из балерин массовки. Суён боялась, что однажды та просто решит вернуться в Корею. Самой ей удалось так долго продержаться в чужой стране только потому, что рядом была Ёнджо.

На следующий день девушки вернулись с репетиции поздно ночью. Суён протянула Ёнджо красивый сверток.

– Разверни, это тебе. Сюрприз.

Развернув оберточную бумагу, Ёнджо увидела ту самую вазу и была так тронута, что крепко стиснула подругу в объятиях.

– Ничего себе… Так ты купила ее, не сказав мне ни слова? Такая красота!

Одна фиолетовая ваза, похожая на прекрасный витраж, сможет сгладить все накопившиеся между подругами обиды. По крайней мере, так думала Суён. Ей казалось, что теперь они с Ёнджо смогут общаться, как прежде, без всяких препятствий.

Наконец настал день премьеры «Щелкунчика», в котором Суён впервые исполняла главную партию. Она так волновалась, что ночью не могла сомкнуть глаз. Из-за нервов все ее чувства были напряжены до предела. Когда она сидела в гримерной прима-балерины и ей делали макияж, она не могла ни о чем думать. Ей хотелось поскорее оказаться на сцене и не допустить ни одной ошибки.

Перед началом второго акта Суён стояла за сценой и ждала своего выхода, время от времени нервно поглядывая на пуанты. Было такое ощущение, будто в одном что-то застряло. Но раздались вступительные аккорды, и Суён выбежала на сцену, двигаясь в привычном ритме.

Это было па-де-де с Щелкунчиком-принцем. Тело Суён послушно ловило движения партнера. Но в тот миг, когда она замерла в арабеске… что-то впилось между пальцами ног. Острая боль пронзила стопу. Суён невольно нахмурилась. Танцовщик по фамилии Бёрке бросил короткий удивленный взгляд на партнершу, а затем снова улыбнулся в зрительный зал. Суён с трудом взяла себя в руки. Она продолжала танцевать с улыбкой на лице, но ее боль в стопе становилась все более невыносимой. Исполнив па-де-де, которое длилось семь минут сорок секунд, Суён с партнером скрылись за кулисами. Но через несколько секунд они должны были вернуться в центр сцены.

– Суён, что с тобой? – испуганно прошептал Бёрке. – Ты вся побледнела. Ох, ты вся мокрая от пота!

Суён, морщась от нестерпимой боли, едва прошептала:

– Кажется, у меня в пуанте стекло.

Бёрке вытаращил глаза и прошептал:

– Господи! Но мы должны танцевать еще тридцать минут! Ты справишься?

Суён стиснула зубы и кивнула. А затем опустила взгляд на свои белые пуанты. К счастью, крови не было видно. Но боль становилась все сильнее.

Они вместе выбежали в центр сцены. Бёрке улыбнулся Суён, но за этой улыбкой он не мог скрыть читавшегося в глазах напряжения. Лицо Суён уже было мокрым от пота. Тем временем ей пришлось танцевать гран па-де-де, глядя на своего принца влюбленными глазами. Ощущая боль, которая пронзала с такой силой, будто что-то разрывало ее ступню на части. Но Суён изо всех сил старалась не показывать этого. Она была полна решимости выяснить, кто подложил ей стекло, и не собиралась спускать это на тормозах.

Полчаса, казавшиеся сущим кошмаром, наконец прошли. Для Суён они показались долгими, как тридцать лет. Она могла попросить заменить себя другой балериной, но не стала этого делать. Потому что не хотела, чтобы пот и слезы, которые она пролила ради этого спектакля, пропали даром. Она была горда тем, что не убежала со сцены, и тем, насколько сильна.

Доктор, вытаскивая осколок, впившийся между пальцами ноги, изумленно проговорил:

– Вы невероятно упорны. И невероятно терпеливы.

Как будто он делал Суён выговор. Вполне естественно для человека, который понятия не имел, как много приходится претерпевать балерине, которая репетирует роль. Суён не обратила на его слова никакого внимания. Все время ее мучили сожаления о том, насколько слабо она танцевала. Если бы не осколок, она могла показать себя намного лучше. Она столько ради этого репетировала. Ради своего первого выхода в роли прима-балерины Голландского государственного балета она приложила просто нечеловеческие усилия.

– Вот, что оказалось у вас в стопе, – доктор вытащил пинцетом осколок стекла и показал ей.

Суён растерянно смотрела на заляпанный кровью осколок. Медсестра, которая стояла рядом, собиралась было завернуть его в салфетку и выкинуть в мусорное ведро, но Суён попросила:

– Не выбрасывайте. Дайте его мне!

Медсестра с озадаченным видом положила окровавленный осколок на марлю и передала его Суён. Та поджала губы и внимательно посмотрела на него. Он оказался длинным, примерно с половину большого пальца. Все время, пока Суён танцевала, он все глубже впивался в ее плоть. Чем более энергичными были движения, тем сильнее.

Когда Суён рассматривала осколок, на ее глаза навернулись слезы. Она увидела знакомый красно-синий узор. Если посмотреть на него издалека, цвет будет ярко-фиолетовым. Как витраж в капелле Сент-Шапель в Париже, куда они однажды ездили вместе с Ёнджо.

– Как вы себя чувствуете? – спросила медсестра, обращаясь к разрыдавшейся Суён.

Девушка, продолжая плакать, только покачала головой. Медсестра взглянула на нее с жалостью.

– Не волнуйтесь так сильно. После лечения вы снова сможете танцевать.

В ту ночь Суён пришлось хромать домой с забинтованной ногой. Ёнджо уже была там.

– Суён, как ты? Прости, что не смогла поехать с тобой в больницу. Я искала тебя, но тебя уже увезли.

Суён молча смерила Ёнджо холодным взглядом. На мгновение в глазах подруги отразилась тревога, но затем к ней вернулось спокойствие, и она начала оглядывать ногу Суён, соболезнуя ей. Глядя на Ёнджо, та подумала об осколке, который лежал у нее в сумке, завернутый в марлю, и ничего не сказала.

Но через некоторое время, собирая вещи, чтобы вернуться домой, она все же спросила Ёнджо:

– Почему… ты так поступила?

Та просто растерянно уставилась на Суён, не понимая, о чем она говорит.

– Похоже, из моей стопы вытащили осколок витража капеллы Сент-Шапель в Париже…

Ёнджо похолодела.

– Или вазы, которую я тебе подарила, – закончила фразу Суён и посмотрела на подругу.

Та опустила голову и пробормотала:

– Суён, прости… Похоже, я сошла с ума. Я правда была тогда не в себе.

Суён с презрением посмотрела на Ёнджо, плечи которой уже тряслись от рыданий, и, прежде чем выйти из дома, обернулась и добавила:

– Я это так просто не оставлю. Но подожду лучшего момента – когда твоя карьера пойдет на взлет!

Вернувшись в Корею, Суён некоторое время преподавала балет детям, а потом вышла замуж за Тхэёна и предложила ему зачать ребенка, но не естественным путем, а искусственным, из пробирки. Из-за той травмы ее жизненные планы кардинально изменились. Теперь она решила, что родит дочь и сделает из нее балерину вместо себя. Лучшую в мире балерину. Даже если придется немного изменить геном ребенка. Причина, способная убедить Тхэёна, лежала на поверхности: плохие гены по материнской линии Суён, которые ни в коем случае нельзя было передать ребенку. Она отчаянно твердила о необходимости еще на стадии эмбриона удалить возможные генетические мутации, которые потенциально могут впоследствии развиться в рак груди или яичников.

Сначала Тхэён был против, но затем поддался на уговоры жены. Отношения между ними начали ухудшаться уже после рождения Джены. Из-за суровых воспитательных методов Суён супруги не могли прожить без ссор ни дня.

Несколько лет спустя Суён снова встретила Ёнджо. Это случилось, когда бывшая подруга в честь своего возвращения в Корею танцевала главную партию в «Лебедином озере» в постановке Сеульского городского балета. Увидев идущую к ней с букетом цветов Суён, Ёнджо не могла скрыть удивления. Но никаких признаков враждебности не было. Поздравление Суён казалось искренним. После этого они время от времени общались, как будто ничего не произошло. Суён всегда звонила первой.

А когда Джена была на четвертом году обучения в балетной школе, Суён снова пришла к Ёнджо. На этот раз прямиком в ее кабинет.

– Проходи!

Ёнджо, которая стала выглядеть гораздо утонченней, чем раньше, поприветствовала Суён лучезарной улыбкой. Та, старясь не поддаваться эмоциям бывшей подруги, спокойно заговорила севшим голосом:

– Я пришла к тебе попросить об одолжении.

Ёнджо посмотрела в лицо Суён и спросила:

– Вот как? И чего ты хочешь?

– Возьми Джену в Сеульский городской балет.

Ёнджо переменилась в лице, не пытаясь скрыть своего замешательства.

– Пусть мы и подруги, но даже так эта просьба звучит довольно дерзко. Не находишь?

Несмотря на полный неприязни вопрос Ёнджо, Суён не сдавалась.

– Прошу тебя. Уйдя из балета, я жила только ради Джены. Ты ведь можешь это сделать.

Только тогда Ёнджо пристально взглянула на Суён.

– Джена прекрасно танцует, поэтому скоро она сможет присоединиться к нашей труппе своими силами. Я слышала, что в балетной школе все считают ее лучшей ученицей. Прямо как тебя.

– Нет, так не получится, – Суён перебила Ёнджо. – Моя дочь была генетически модифицирована.

Ёнджо изумленно вскинула на нее взгляд и, покачав головой, твердо сказала:

– Не могу. Это противоречит как моим личным убеждениям, так и правилам нашей балетной труппы.

Суён смотрела прямо на нее, полыхая от гнева.

– Личным убеждениям? Кто подложил мне в пуант осколок вазы? Как ты можешь после этого говорить о каких-то убеждениях?

Ёнджо побледнела и задрожала.

– Ты сделала это ради собственных амбиций и успеха, – закричала Суён, – а теперь не можешь выполнить даже простую просьбу? Как вообще можно было так поступить с человеком, с которым делишь кров и пищу?

В кабинете повисла тишина. Ёнджо опустила глаза и тихо проговорила:

– Суён, прости… Я очень, очень виновата перед тобой.

– Опять заладила! Слышать этого не хочу!

– Но это уже в прошлом, – пыталась оправдаться бывшая подруга. – Ты ведь звонила мне так, будто ничего не произошло. Так что ты сама не лучше!

– Нет. Я никогда не думала, что между нами ничего не произошло. Балет был всей моей жизнью! Больше всего на свете я хотела только танцевать.

Глаза Ёнджо тоже запылали гневом.

– И что ты предлагаешь сейчас?

– Прими Джену в Сеульский городской балет. Тогда, возможно, я смогу тебя простить. Теперь Джена – вся моя жизнь. Я хочу собственными глазами наблюдать за ее успехами.

Суён молча смотрела на рыдающую Ёнджо. Она не чувствовала по отношению к бывшей подруге ни капли раскаяния или сочувствия.

Наконец Суён завершила видеозвонок, отключив связь. Чтобы больше никогда не встречаться с Ёнджо ни при каких обстоятельствах.