– Вон он, – сказала Настя. – К столбу прислонился, стоит.

Фигура, прямо скажем, не внушала доверия – в грязных джинсах, куртке пузырем и в гавайской рубахе с пальмами ни к селу ни к городу, весь мятый. И никогда бы Дмитрий Петрович Журков такого в свою машину не посадил, но накануне, не подумав, он согласился, и отступать было уже некуда. Белый БМВ остановился, голодранец бросил под ноги окурок и не с первой попытки – он отнюдь не был молод – залез на переднее сиденье джипа, добавив к мурлыканью джаза внутри запах табака и перегара.

– Вот спасибо! – сказал он, захлопнув дверцу. – Извините, что побеспокоил. Просто у меня как раз вчера машина не завелась, она старая, а это хорошая машина. Ваша?..

Журков брезгливо поджал губы – вопрос был идиотский. Настя притаилась на заднем сиденье слева: ведь это была ее просьба – прихватить в попутчики Юнатова.

– Мне кровь из носу тоже надо сегодня там быть, – пояснил тот.

– И поэтому вы так перепили вчера, а сегодня с утра, видимо, еще добавили, – сказал Журков. – От вас перегаром разит за версту, куда бы вы поехали? Приоткройте хотя бы окно… Даша, дочка, тебя не продует?

– Нет, нормально, – сказала дочь, но чуть подвинулась к Насте. – Свежий воздух – это ребенку полезно, погода просто райская, солнышко…

– Но не в шесть утра, – сказал Журков. – Нет, закройте там, я тогда уж лучше со своей стороны приоткрою. Вас, надеюсь, на пол не стошнит?

Машина мягко неслась по пустому в раннее воскресное утро проспекту, но Юнатова в самом деле мутило, и он закрыл глаза. Само собой, было стыдно, но к такому состоянию он за последние годы привык. В конце концов, и в Тудоев ему надо было вовсе не затем же, зачем Насте, надо было получить обещанные ему деньги за заметку в газете, а может, даже и еще попросить. Это тоже было стыдно, и в этом состоянии привычного стыда он задремал, а когда проснулся где-то через час, то чувствовал себя лучше, а за окном был лес в красках ранней осени: желтые березы, ржавые дубы, апельсиновые осины и черные на этом фоне елки.

Скосив глаза и даже не почувствовав головной боли, что обнадеживало, Юнатов стал рассматривать водителя. Ухоженный. Примерно одних с ним лет. Тот почувствовал взгляд и поджал губы – Юнатов отвернулся и стал смотреть вперед. Солнце, висевшее пока еще невысоко слева, тоже неслось, нагоняя их машину всякий раз, когда шоссе выскакивало в блестевшие от росы поля, а когда попадали в мелколесье, водитель щурился, до того все рябило. Бог его знает, кто он такой, чужая душа – потемки, да и своя тоже, а утро было так великолепно, и в Тудоеве скоро уже можно будет раздобыть бутылочку пивка, а впрочем, и похмелье почти отпустило.

Девчонки на заднем сиденье между тем болтали о чем-то своем:

– Так о чем, ты говоришь, у тебя диссертация? – спросила Настя.

– Ну, там, по Бахтину.

– Я слышала, но не очень представляю, кто это. Кажется, философ?

– Скорее да, хотя в общем-то филолог. Он один из немногих русских в середине двадцатого века, кто им интересен там, на Западе.

– И про что это? – спросила Настя.

– Ну, там, карнавал, смеховая культура, – неохотно сказала Даша. Наверное, ей тоже больше хотелось сейчас любоваться в окно на лес, а не лекции подруге читать.

– Карнавал – это подходяще, – сказала Настя. – Потом еще судиться где-то в октябре, это вообще будет марлезонский балет, акт второй!.. Ты не можешь остаться?

– Эд не может, – сказала Даша, которую Юнатов видел первый раз в жизни, да и не видел пока за спиной. – У Эда занятия в университете. Он-то, конечно, здесь оттягивается, профессор… Прикинь, продал наш старый «Опель» – ну помнишь, он еще заглох, когда мы прошлым летом на выборы ездили в эту, как ее, ну…

– Шамониху.

– Ну! И купил байк. Тот вообще средневековый, прикинь! В Америке так фиг погоняешь.

– Там у вас, говорят, на работу все в галстуках ходят?

– По улице можно и так, а на работе повязывают…

– «Гуд бай, Америка – о!..» – пропел Юнатов, ожив. – Никогда там не был. Был шанс в девяносто третьем поехать от газеты, но денег не нашли. И как там?

– Ну в девяносто третьем мы с Настей еще в детский сад ходили, да, Блямба? – охотно откликнулась Даша. Значит, ей не хотелось говорить про диссертацию, а так-то поболтать она была не против. – В девяностых, говорят, в Штатах было веселей, а сейчас скучновато. Но в целом комфортная страна.

– Вы же языков не знаете, Юнатов, – сказала Настя.

– А ты-то выучила?

– Хуже, чем Дарья в Америке, но, в общем, могу.

Тут вступил, наконец, и до сих пор не разжимавший губ водитель:

– А что ты тогда тут делаешь, Настя? Тебе же все не нравится здесь.

– Вот и стараюсь исправить, что не нравится…

– И как, получается?..

За Настей бы не заржавело огрызнуться, но тут у нее в сумке зазвонил мобильный.

– Да!.. – ответила она кому-то, кто ими всеми, видимо, руководил. – Еще через полчаса, наверное, мы быстро едем… Да, я с правом совещательного голоса… Куда-куда ехать?..

Связь пропала, и она стала трясти телефон, потом стукнула им о спинку сиденья Юнатова, опять посмотрела на экран – но и это не помогло.

– Э-э, потише там, – сказал Журков. – Машина все-таки не твоя. Так для чего это все? Если один из кандидатов – глава района, он все равно наберет больше. Что-то изменится, оттого что вы будете там целый день торчать?

– Ну вы можете сразу ехать назад, наших там уже много, и с машинами, и на электричке заехали еще вчера, назад мы сами доберемся.

– Что ж ты сама вчера не поехала?

– Папа, у нее же собака, – вступилась Даша.

– Ах, собака… Значит, собаке теперь придется терпеть чуть ли не до утра, наплевать ей на живое существо ради формальности, которая все равно ничего не может изменить…

– Моя собака понимает, для чего это нужно, в отличие от вас, – сказала Настя. – И нам по фигу, кто там выиграет, но все должно быть честно.

Солнце быстро поднималось, как будто кто-то тащил его вверх на веревке, а шоссе стало петлять, и солнце оказывалось то слева, то справа, а машина скользила то вверх, то вниз – начались горки. Тут почти везде была сплошная, а перед ними пыхтел грузовик.

– Что ты его никак не обгонишь? – спросила Даша отца раздраженно. – Так мы к обеду только доберемся.

– Как доберемся, так и доберемся, – сказал Журков, который сейчас мог рвануть в разрыве сплошной, но предпочел притормозить. – А рисковать я не люблю и тебе в таком состоянии не советую.

– Я же у тебя просила вчера дать ключи, без тебя бы доехали…

– И мне бы потом пришло штрафов тысяч на сорок. Или вообще лишили бы прав – знаю я, как вы гоняете.

– Никто бы тебя ничего не лишил, у тебя же судейский иммунитет.

Юнатов не удержался и повернулся к водителю: опаньки! Так вот, значит, кто он такой… Тот заметил жест, но и бровью не повел – лицо его умело быть непроницаемым.

– Признайся, что тебе просто жалко новую машину, – сказала Даша.

– Признание вины является смягчающим обстоятельством, – сказал Юнатов. – Так ведь у вас считается? Вы же в областном, наверное, суде?

– А вы же, Настя мне вчера сказала, в газете работаете? – переспросил Журков.

– Ну, если это еще можно назвать газетой…

– Тогда вы должны знать, что такие вопросы судьи имеют право обсуждать только в совещательной комнате. А я, признаться, вообще не люблю вашу братию.

– Сами с собой обсуждаете, ага! – не удержалась Настя.

– А ты уж лучше помолчи…

Замолчали все на какое-то время. С очередной горки открылся вдруг вид на городок Тудоев – очаровательный издали и в недолгой позолоте осени, а так, наверное, довольно захолустный. Торчала колокольня в ремонтных лесах, дымила жидко заводская труба, вон и мост, но речка видна была в излучине не под ним, а сбоку.

За поворотом показался железнодорожный переезд – перед самым их носом зажглись красные огни, заверещал зуммер, и шлагбаум опустился. Шел нескончаемый товарняк – тянулся-тянулся и встал посредине. Ну все: это неизвестно насколько. Настя выскочила и принялась набирать чей-то номер, но ничего у нее опять не выходило. Дмитрий Петрович тоже распахнул свою дверцу и спросил:

– Да что там такое без тебя случится-то за десять минут? Ну будем не к восьми утра, а в двадцать минут девятого, что ты психуешь?

– Вы не понимаете! – крикнула она, не оставляя своих попыток. – Накидают! Сразу – для явки. Иначе у них будет процентов десять явки, позор, до чего довели народ, никто уже ни во что не верит вообще… И никто в этой стране не ценит время, особенно чужое…

– Ну и отлично, если накидают, – сказала Даша рассудительно. – Мы тогда сразу это зафиксируем и напишем, как его, протокол.

– Протокол у твоего папы, – крикнула Настя, тряся телефон. – А у нас акты. И мне вовсе не доставляет радости в чем-то их уличать. Наоборот, все должно быть честно…

Зуммер смолк, поезд никуда двигаться не собирался, и Журков заглушил двигатель. В тишине сразу стали слышны звуки: чирикали птицы, прожужжал шмель, свистнул где-то вдалеке локомотив. Юнатов тоже вышел, закурил, почтительно отступив от машины.

– Онести!.. – пропел он. – Странная вещь – честность. «Honesty is such a lovely word»…

– Ну да, у нас это тоже все время заводили на дискотеке… – сказал Журков еще прежде, чем подумать. А подумал он вот что: оказывается, с этим журналюгой, что навязался к ним в попутчики, у них могло быть и что-то общее.

– Представляю себе тебя на дискотеке, – сказала Даша и засмеялась.

В самом деле, лысоватый, он был больше похож на рыбу, для чего-то одетую в мягкую фирменную ветровку, но представить себе его пляшущим точно было нельзя.

– Билли Джоэл, это год, наверное, восемьдесят первый, когда к нам сюда попало, – сказал Юнатов. – У него еще была обалденная песня «Пьяный мент»…

– Что? – спросила Даша и вдруг начала хохотать. Смеялась она легко и заразительно, так что и Настя, еще не понимая, в чем прикол, тоже зашлась смехом, больше похожим на квохтанье курицы, и даже рыба не удержалась и скривила губы.

– Это же Piano Man, – объяснила Даша сквозь смех. – Здорово вы придумали!

– Ну мы тогда много чего придумывали, – с гордостью сказал Юнатов.

– А Билли Джоэла мы тоже до сих пор слушаем, – сказала Даша. – Только там не так, там не lovely – красивое, а lonely – одинокое. «Honesty is such a lonely word».

– Да? – переспросил отец. – А я тоже всегда слышал как lovely.

– Lonely. «Честность – какое одинокое слово! Кругом сплошное вранье». Э… Пожалуй, вот так: «Про честность никто и не вспоминает, но мне от тебя нужно именно это».

– Значит, вы претендуете, что вы честный человек? – спросил Журков у Юнатова и, пока тот собирался ответить, не удержался и зевнул.

– Это вы мне? – переспросил Юнатов, хотя больше на «вы» тут тому разговаривать было не с кем. – Ну… Прежде-то, конечно, был честнее…

Он отвернулся и хотел пройти дальше в перелесок, но остановился с поднятой ногой: чуть было не наступил на муравьев, тащивших свое что-то куда-то.

Подошла Даша и тоже стала с интересом глядеть на муравьев, а Юнатов скосил глаза и с удивлением обнаружил, что она изрядно беременна – месяце на восьмом, наверное. Вот это да: и понесло ее за полтораста километров, в самом деле!

– Что там, дочь? – спросил Журков, который тоже вышел из машины и разминал ноги, но со своей стороны.

– Муравьи. Что-то тащат. Может, дрова запасают на зиму? Или вот: они тоже на выборы идут… Блямба, у тебя пятерка была по биологии, они зимой впадают в спячку или что они, когда холодно, делают?

– Некоторые впадают, а некоторые так, под землей, у них там ходы. Какое это в данный момент имеет значение? Ну что они этот поезд – специально, что ли, тут поставили?

Подруги были разительно друг на друга непохожи, даже противоположны. Настя была невысокая, ручки-ножки как спички, чернявая, а лицо как будто даже старушечье и слишком подвижное – она бы так без грима могла сыграть Бабу-ягу. А Даша, наоборот, дородная и спокойная, со светлыми волосами, полноватая в кустодиевском вкусе, но, может, это ее от беременности так временно разнесло.

– Не суетись, Настя, – сказал Юнатов. – Они трех кандидатов все равно поснимали заранее. Одного только суд позавчера восстановил. А что не восстановить: у этого Носова шансов против главы никаких, хоть сам Жириновский им позвони. А Затеев – хозяин единственного оставшегося в живых стекольного завода – в СИЗО, я две недели назад, машина моя еще жива была, сюда приезжал про это дело материал собирать…

– И это, конечно, не случайность, что перед самыми выборами посадили! – обернулась Настя к Журкову. – Заказное дело! Кого у нас по справедливости-то сажают?

Это был уже перебор, и Даша вступила, выручая подругу:

– А что они делают на стекольном заводе? Стекла? Для очков?

– При чем тут стекла? – сказал Юнатов, выстрелив окурком на рельсы. – Бутылки, банки. Затеев при советской власти был там юрисконсультом, а при приватизации сообразил у работяг акции скупить… И молодец, поднял завод: ходовой товар, со всей страны заказы.

– Все понятно, а теперь менты отжимают, – сказала Настя.

– А ты-то откуда все знаешь? – не выдержал Дмитрий Петрович. – Вы с Дарьей под стол пешком ходили, когда они тут акции делили.

– Мы с Настей учились в одном классе и жили в одном доме, – пояснила Даша Юнатову, – папа нас из школы иногда вместе забирал. А то ее мама – по очереди. А когда Блямбу на пять суток за пикет осудили в прошлом году, я в Бостоне была, а то бы папа, конечно, им позвонил.

– И не подумал бы, – сказал Дмитрий Петрович. – В колонию ее бы никто не отправил, а пять суток в самый раз, чтобы остыть. Даже не хватило, как теперь понятно.

Этого замечания Настя не слышала – бегала вдоль шлагбаума, пыталась даже поднять его своими тонкими, как макароны, ручонками. А дальше что? Поезд толкать?

Ее суета мешала Юнатову слушать тишину, хотя про муравьев, например, он, к стыду носителя такой говорящей фамилии, ничего и не знал. Она умная все-таки, но с каким-то своим упрямым и часто невыносимым умом.

Телефон ее наконец сработал, и она стала кричать в трубку:

– Да, уже здесь, но, как назло, на переезде застряли!.. Да, ни туда ни сюда… А что же вы не предупредили, что тут так бывает, мы бы на полчаса раньше… Что, в музыкальную школу? Ладно… Пушкина – сколько?..

Связь, видно, опять пропала, зато послышался свисток и звук подлетающей к станции электрички, и товарняк медленно, как под водой, тронулся теперь в обратную сторону.

– Поехали! Скорей! – крикнула Настя, и все, кто как мог быстро, залезли на свои места.

– Ладно, Насть, не переживай, – сказал Дмитрий Петрович, заводя мотор и глядя, как поднимается шлагбаум. – Через три минуты будем на месте. Музыкальная школа это тут рядом, вон там, у знака, налево, потом еще будет речка, мост, а там потом и школа, в саду.

– Папа?! – удивилась Даша. – Откуда ты знаешь? Ты разве бывал в Тудоеве?

Они уже перевалились, бултыхнувшись, через рельсы и набирали ход.

– В восемьдесят шестом, мы с твоей мамой тогда еще даже знакомы не были. Мы со стройотрядом разбирали цех на стекольном заводе, а в этой школе я три дня рамы красил в порядке шефской помощи, бесплатно, тогда так было.

– Так вот почему ты согласился ехать! – сказала Даша.

– Я согласился, потому что ты шантажировала. Что вы рванете с твоим безумным Эдом на мотоцикле. Полтораста километров! На восьмом месяце!.. А с вас стало бы…