Я знала, что не заблужусь. Пройду мимо вагонов и дальше – до конца перрона. И пусть сумка тащится за мной и подпрыгивает на каждой ямке в асфальте – это ее дело. Зато она – моя третья точка опоры. Иногда мне мало двух. Вот как сегодня.

Последний вагон остался позади, и мы с Назаровой почти побежали к вокзалу. Почти, потому что людей было много и все спешили, в одном темпе и ритме. Попробуй выбейся из толпы. Мы и не выбивалась. Двигались в потоке – и к лучшему. Можно было не думать о мелочах. Не спрашивать, куда идти. Не оглядываться и не искать.

Толпа спешила в город. Но мы пошли к табло. И я как ненормальная уставилась на него, высматривая электричку, на которой мог бы приехать Тим. И нашла, конечно. Одна прибывала через полчаса, вторая – через час десять.

– Ждем только первую электричку, – деловито заявила Назарова. – А то опоздаешь! Ничего, если там, а не здесь с ним встретишься, еще и лучше.

Я кивнула и подумала, что, значит, максимум через час увижу его и смогу сказать все. Что привыкла к нему так, будто мы живем не за четыреста километров друг от друга, а в соседних квартирах. Что просыпаюсь – и вспоминаю о нем. И когда засыпаю – думаю тоже. Что была уверена, когда он уехал, что время и расстояние все изменят. Они и изменили – только наоборот. Он стал мне ближе, в сто раз ближе.

Но чем меньше оставалось времени до первой электрички, тем яснее я понимала, что ничего не скажу. Просто язык не повернется. Это очень страшно – говорить самой о чем-то прямо. Пусть лучше он. Или уж никто, и пусть все останется как было. Только бы не нарушить, не разбить и не сломать. Что? А то, что есть, даже если ему и не подобрать названия.

⁂

– Если бы, – начала я, повернув сумку, чтобы точно пролезла между турникетами.

– Если бы ты не стала такой вот, не скажу кем, – перебила Назарова, – то здесь с тобой стоял бы он, а не я. Тебе трудно было позвонить? Или написать?

– Кому?

– Кому-кому? Герою всех времен и народов.

– Ну не всех, – покраснела я.

– Да ладно, – отмахнулась Назарова. – Как ни назови – все плохо.

– Все хорошо. И я бы позвонила или написала, если бы ему нравилась.

Назарова остановилась так резко, что моя сумка врезалась ей почти в спину.

– А…

– Да. И, кстати, если бы это было так, он бы позвонил сам.

Назарова вздохнула. То ли согласилась, то ли просто поняла, что спорить бессмысленно. Ей-то хорошо, она никогда не влюбляется. Потому что умная. И разбирается в людях. И может одной рукой поднять велосипед. И у нее есть Ярослав, который ей просто нравится, как она мне сказала уже тысячу раз. Он ей просто нравится, и у него на даче она чувствует себя как дома.

Если бы я могла поднять одной рукой велосипед, я бы тоже не влюблялась или, по крайней мере, не умирала весь вечер от муторного страха вместо того, чтобы просто взять мобильник и позвонить. Хотя зачем звонить, если он сам не позвонил? Чтобы всегда помнить: это нужно мне, а не ему? Но ведь если это не нужно ему, тогда и мне тоже не нужно.

– А у него есть твой телефон? – обернулась Назарова.

– Н-нет, – промычала я.

– Ну да. Телефона нет, но он все равно во всем виноват. Слушай, я бы на его месте когда-нибудь дала тебе по шее.

Почему-то я не разозлилась, а почувствовала, что готова поцеловать Назарову – вот хоть в нос.

– Ладно, – сказала она. – Ладно. Когда-нибудь ты поумнеешь. Лучше бы сегодня, чтобы нормально написать олимпиадную работу.

– Да плевать мне на эту работу, – призналась я.

– Да? А потом он пройдет в следующий тур, а ты нет. Тебе будет все равно?

– Честно? Мне будет не все равно только потому, что я не увижу его еще раз.

– Да неважно почему! Главное, ты должна сделать все, что от тебя зависит, чтобы пройти в тот тур. Понимаешь?

Я кивнула. Ай да Назарова! Ведь убедила же. Двумя фразами убедила. Ей надо идти в коучи. Например. И зарабатывать деньги на таких дурочках, как я. Подсказать, что ли? Или обидится?

– Сейчас я тебе все объясню, – сказала Назарова. – Во-первых, не ной. Во-вторых, болтай поменьше. А лучше совсем не болтай. В-третьих, будь веселой. В-четвертых, говори ему только приятное.

– Что приятное? – напряглась я.

– Ну что он умный, красивый, что у него лучше всех… Что там у него может быть лучше всех?

– Зад…

– Чего?

– Задачки по геометрии он лучше всех решает.

– А, ну вот. Значит, что лучше всех зад…

– Хватит, а? – перебила я. – Он же решит, что я идиотка.

– А чем это плохо? – усмехнулась Назарова. – Или ты хочешь, чтобы он решил, что ты умнее его?

– Я не умнее.

– Да я вижу.

⁂

В аудитории было прохладно и светло. Почти все столы оказались заняты, кроме двух последних у стены. Но меня вполне устраивал стол у стены. Если не нужно смотреть на доску, зачем садиться вперед?

Я села, подвинула стул, чтобы было удобно, и приготовилась ждать. Обычно ждать приходилось долго, все успевали соскучиться, развеселиться и снова соскучиться. Сейчас, судя по всему, наступил второй этап скуки. Никто не переговаривался, никто не хихикал. Даже друг на друга особо не смотрели. А чего там рассматривать-то, если видимся в первый и, скорее всего, в последний раз.

Я сидела и думала о разных вещах. Например, где сейчас Назарова и в каком кафе ей придется торчать до моего возвращения? Или: как быстро я пойму, что ничего путного написать не смогу, и с позором сдам недописанное? Или: что забыла позвонить маме, а теперь телефон пришлось отключить и вдруг мама уже волнуется. Правда, в крайнем случае она может позвонить Назаровой, и та ей расскажет обо всем в лучшем виде.

А потом я увидела Тима, и все мысли вылетели из головы, как конфеты из разорвавшегося пакета. Он был таким, как я его представляла себе все это время. Абсолютно таким.

А ведь когда становилось совсем плохо, я представляла его очень подробно. Например, как мы сидим с Назаровой на скамейке в родном дворе. И Назарова рассказывает какую-нибудь лавстори. Или не лав ни фига, да и не стори особо, а просто про то, как одна дура (тут выразительный взгляд должен застывать на мне) решила, что встретила самого лучшего парня на земле, а он мало того что брюнет…

– А лучший – обязательно блондин? – привычно спросила бы я.

– Для дур – да, – безапелляционно заявила бы Назарова.

– А для умных?

– А умные понимают, что самого лучшего парня на земле не бывает.

– Потому что все лучшие идут в космонавты и болтаются на космических кораблях?

В общем, вот так привычно сидим мы с Назаровой, и нам и смешно, и тошно.

Но вдруг я оборачиваюсь и на дорожке вижу его. Он идет очень быстро, то ли чтобы не поскользнуться на выступившем за ночь инее, то ли просто потому, что всегда так ходит. (Мне не угнаться. Если только бегом, вприпрыжку. Как тогда во сне. Ой, мамочки, неужели мне такое снилось? Как будто я за ним бегала в самом прямом смысле этого слова и мне было так хорошо, что даже вспоминать страшно?) Он идет, а я не верю. Но куртка его, и мех на капюшоне, и шарф, и шапка. Я помню их до последней нитки, до вытянутой петли на шапке, до клеточки на шарфе. Смешно, да? Видела только на фотографии, а помню. Хотя потому и помню. Кто бы мне дал рассматривать его часами в реале? Собственный стыд и страх точно нет.

Он идет и улыбается. И до него шагов десять – не больше. Через несколько секунд он окажется рядом и можно будет стряхнуть весь морок, и страх, и неизвестность. И наплевать, что случится потом. Главное – что сейчас.

Дальше я представлять не могла. Мысли почему-то срывались и летели к тоскливому вокзальному кошмару. Когда я стою на перроне, а кто-то встречающий говорит, что его поезд ушел полчаса назад.

Вот такие у меня получались представления – хоть смейся, хоть плачь.

Но сейчас-то я видела его живым и настоящим, и больше всего на свете мне хотелось вскочить и броситься ему на шею. И наплевать, что при всех.

Странное дело – Тим вошел в аудиторию один. Не было с ним никакой одноклассницы. Зря мы, кажется, с Назаровой боялись. Он прищурил глаза и огляделся. Я вдруг подумала, что сейчас он увидит меня и все станет ясно. И может быть, все будет кончено. Раз и навсегда. Потому что, если Тим даже не улыбнется и не подойдет, какое может быть «дальше» у наших отношений?

Он повернулся в мою сторону, и я почувствовала, что сердце метнулось вверх, как будто на прежнем месте оставаться уже не могло. То ли тесно ему стало, то ли больно – я толком не поняла.

А потом Тим меня увидел, и я замерла. Подойдет? Не подойдет?!

Он подошел. Это я позже поняла, что ему было некуда деваться, потому что в аудитории оставалось одно свободное место – рядом со мной. Вернее, за соседним столом.

Тим подошел, улыбнулся:

– Привет? Как доехала? Нормально? А у меня электричка опоздала. И я почти опоздал.

– Привет, – выдохнула я и вдруг поняла, что голос куда-то пропал. Мой привычный нормальный голос. Зато прорезался какой-то незнакомый – писклявый, но с тревожной хрипотцой. Если бы мыши разговаривали человеческими голосами, то, простудившись, они говорили бы именно так. – А где твои спутники?

На слове «спутники» я слегка запнулась, но он, кажется, не заметил.

– А я один, – улыбнулся он. – Это что – плохо?

– Это хорошо, – кивнула я и мгновенно покраснела.

И вот это уже не заметить было невозможно.

– Тут очень жарко, – на всякий случай соврала я.

Это мне было жарко, остальным – ни капельки. По крайней мере, никто не пытался снять кофты и толстовки.

Тим кивнул. Может, ему тоже было жарко? Если учесть, что он опаздывал и спешил, то могло быть и запросто. Ну и хорошо. Тогда и не удивится, что я такая красная.

– Я сяду? – почему-то спросил он.

– Конечно.

Он взял стул и сел, но не за соседний стол, как я думала, а рядом со мной. И я чуть не умерла от счастья и чуть не провалилась от смущения. Одновременно.

⁂

Я даже не поняла, что написала в сочинении. Ну то есть в общих чертах все было нормально, и под конец меня даже посетило что-то вроде вдохновения, и я не могла остановиться. Все дописывала и дописывала. А потом время истекло и работу пришлось сдавать. Я и сдала. И в тот же миг про нее забыла.

Мне не давала покоя куда более важная мысль: что сказать Тиму, чтобы он не ушел сразу. И сказать лучше бы не какую-то глупость, а что-нибудь дружеское и интересное. Почему-то когда я думала о нем, мне очень трудно было говорить не глупости. А уж теперь, когда он сидел рядом, в мозгах словно что-то коротило и заклинивало.

Вспомнилась одна из моих самых явных глупостей последних дней. Когда я решила, что Тиму нужно непременно меня увидеть, и сделала селфи. Назарова тогда посмотрела жалостливо, как будто у меня выросли уши эльфа.

– Умные девочки не делают селфи. Умных девочек фотографируют их мальчики.

– Погоди, – перебила я. – Но мне нужно селфи, только чтобы показать ему.

– Кому – ему?

– Сама знаешь. Я должна сначала попросить его меня сфотографировать на мой телефон, а потом это выложить, чтобы он увидел? Тебе не кажется, что это странно?

– Мне не кажется!

Назарова смотрела строго:

– Мне никогда ничего не кажется. Просто селфи – это диагноз. Поняла?

– Поняла-поняла, – послушно закивала я и опять стала пристраиваться перед смартфоном.

– Ди-аг-ноз! – по слогам процедила Назарова.

– Ну я еще один раз сделаю, а потом пусть будет диагноз, – пробормотала я.

Назарова махнула рукой и пригорюнилась. Она знала, что ждать ей теперь часа полтора. И я знала, что она знает. Ну и пусть!

⁂

– А зато я на тебя не обижаюсь. Вообще.

– А было на что?

– Сто раз.

– Например?

– Например, ты никогда не лайкал сердечком мои фотографии.

– Как никогда? А те, где мы с тобой…

– Вот именно – мы с тобой. Это же ты не меня, это ты себя.

– Ага.

– А еще мне иногда ужасно хочется сказать, что ты плохой и что во всем виноват.

– Скажи.

– Не, ну что я врать-то буду?

Вот такие разговоры я себе иногда представляла. Но я же понимала, что их не выдержит ни один человек на свете. Даже он.

⁂

– Теперь проще, – сказал Тим. – И расстояния не имеют значения.

– Конечно, – ехидно согласилась я. – Теперь я всегда у тебя в заднем кармане джинсов. Главное – садиться аккуратно, чтобы не раздавить.

У него изменилось лицо. Я замерла. Вот сейчас он обзовет меня дурой или просто повернется и уйдет. «Лучше бы дурой», – решила я. Но он только усмехнулся уголком рта и притянул к себе. Я охнула, прикусила язык и в тот же миг начала бессовестно умирать. Мне даже голову было не поднять, чтобы он не догадался, что со мной происходит. Про-ис-ходит. Уже произошло.

– Ты ошибаешься, – шепнул он и прижал чуть крепче. – В нагрудном.

Я посмотрела с недоумением, но увидела только черную ткань его куртки.

– В нагрудном кармане, – уточнил он.

Не знаю, как у других, а я то и дело зависала между «Как же я его люблю» и «Что он делает? Так нельзя. Невозможно, больно, страшно. И непонятно». То есть утром казалось, что все ясно и счастье – вот оно. Живое, теплое, дрожащее с частотой ускоренного пульса. А уже днем – нет. Ничего не было. И счастье мелькало где-то в соседнем купе или коридоре. А у меня билась огненная пустота, и она тем сильнее обжигала, чем реальней казалось счастье. И так раз за разом, день за днем, месяц за месяцем. Возможность невозможного и невозможность возможного сплетались в единое целое и расплетались, болтаясь растрепанной бахромой.