Ей хотелось одного – открыть глаза как можно шире и смотреть, смотреть, смотреть. На небо, которое оказалось таким огромным и глубоким, что можно было различить четыре слоя облаков. На берега канала, которые не приближались и не отдалялись, зато меняли цвет и рельеф каждые полчаса, а может, и чаще. На воду – темную, непрозрачную, расходившуюся от мотора равнобедренным треугольником, и чем дальше они отплывали, тем длиннее становились ребра.

А больше всего ей хотелось посмотреть на себя, потому что она чувствовала – нужно. Хотя бы для того, чтобы причесаться и заправить все эти выбившиеся из-под кепки прядки обратно. Иначе, стоило повернуться спиной к ветру, лицо ото лба до подбородка накрывали волосы. Хоть смейся, хоть плачь. Еще было бы неплохо проверить, не потекла ли тушь и не размазалась ли помада. Впрочем, тушь Талька давно уже купила себе водостойкую, а помаду съела вроде бы еще до погрузки на катер.

Сначала Талька сидела рядом с Денисом, вцепившись обеими руками в леер. Пока катер стоял, она чувствовала себя нормально, но как только он набрал скорость, Талька испугалась. Она невольно представила себе, сколько метров ледяной темной воды отделяют ее ото дна, и похолодела. Ну и пусть между ними еще днище и палуба катера – толку-то. Катер маленький, днище тонкое. А вода – ух, сколько ее!

Минут через десять Тальке надоело бояться, и она начала оглядываться по сторонам. Кажется, никто, кроме нее, не переживал ни из-за глубокой воды, ни из-за ненадежности катера. А ведь они-то наверняка шли по каналу не в первый раз. Значит, знали, что ничего такого особенного не происходит.

Это для нее, Тальки, сейчас все особенное. Но пусть оно будет особенно радостным, а вовсе не особенно тревожным.

Еще через несколько минут ей захотелось обойти катер по периметру.

– Можно я пройдусь? – спросила она у Дениса.

Антон сидел подальше, и до него не так-то просто было докричаться.

– На нос? – догадался Денис.

– И на нос тоже.

– Смотри. Сдует.

Талька фыркнула. Ну и шутки у них у всех. Конечно, сдует маленькую пушиночку весом в сорок пять килограммов. Чего же не сдуть?

Но отвечать она не стала, а осторожно пошла вдоль борта. Катер держался ровно, его лишь слегка покачивало от волн, но везде были леера, и Тальке удобно было держаться. Она дотопала почти до носа, перевела дух и вышла на переднюю смотровую площадку. И в тот же миг ее накрыло. Ветром, плотным ледяным воздухом, брызгами и светом. Воздух мгновенно скатался вокруг нее в кокон и теперь не давал ни шевелиться, ни даже глубоко дышать. Острые брызги впивались в ладони и пальцы, как хоботки насекомых. А солнечный свет, отраженный и усиленный, почти ослепил и выдавил слезы из глаз.

Талька пошатнулась, прижалась боком к стеночке, постояла, привыкая, и медленно-медленно сделала шаг назад. Один. Потом другой. Потом третий. И уперлась во что-то теплое и мягкое. Впрочем, не такое уж мягкое. Потому что, как Талька на него ни давила, оно не поддалось ни на сантиметр. Пришлось оборачиваться и выяснять, что это было.

– Привет! – сказал Денис и посторонился.

Как будто пока она его не видела, ее нужно и можно было держать, а как только их взгляды встретились, то возможность и необходимость отпали сами собой.

– Гы, – выдала Талька. – А я-то думаю.

Ей стало смешно, неловко и в то же время приятно до неприличия. Никогда ее так не ловили. И никогда она так легко не попадалась ни в чьи объятия. В смысле, не глядя и спиной.

Залевский со спины не подходил, знал, что она нервная. Или ему просто было не нужно. Кто теперь разберет? Да и зачем? Прошлое – это прошлое, хоть смешное, хоть пошлое. Тьфу ты! Только стихами сейчас заговорить и не хватало. Причем даже не факт, что своими, а не случайно вспомнившимися чьими-то, а чьими – неизвестно.

– Ты чего пришел? – спросила она. – Думаешь, правда бы сдуло?

– Пока нет, – покачал головой Денис. – А через полчасика запросто.

– Ты слышал прогноз?

– Я здесь был сто раз. Мы подойдем к Ладоге. А там ветер всегда.

Талька кивнула. Через полчаса Ладога – это хорошо. В конце концов, она поехала сюда не для того, чтобы кататься на катере по каналу. Она приехала, чтобы совершить самое большое путешествие в своей жизни. И самое опасное.

⁂

Она почему-то думала, что у моря не видны берега, а у озера видны – тем море от озера и отличается. Но оказалось, что у этого озера берег был только один – тот, на котором они стояли втроем. Она, Антон и Денис. И перед ними на маленьких у берега, но все равно вполне ощутимых волнах качалась лодка с мотором. Обычная пластиковая лодка, даже не катер.

– Это мы на ней поплывем? – с ужасом спросила Талька.

К катеру она уже привыкла и почти не боялась, но тот был в четыре раза больше лодки. И устойчивее. И надежней, по крайней мере внешне.

– Да не бойся ты, – проворчал Антон. – Во-первых, нам недалеко. До острова под мотором – полчаса, не больше. Во-вторых, мы сколько раз уже плавали. И ничего.

– А жилеты есть?

– Вот тут есть все, – кивнул Денис на лодочный сарай. – И жилеты мы наденем в обязательном порядке. Даже не сомневайся.

Тальке подобрали жилет, в котором она смотрелась неплохо. Новый, упругий, с аккуратными застежками. Конечно, он был великоват, но не так уж сильно, чтобы из него вывалиться. Антон помог ей застегнуться, и она почувствовала себя чуть-чуть спокойнее, как будто жилет прикрывал ее от нового и незнакомого внешнего мира. Талька подумала об этом и грустно улыбнулась. Как будто старый и знакомый мир был приятным и безопасным. В нем за последние дни ей хватило боли настолько, что она даже решила сбежать сюда. И правильно, наверное, решила. А то что бы сейчас делала? Сидела на диване и рыдала? Или вспоминала Залевского по слову, по черточке, по интонации. Или еще хуже – включила бы кассету с его песнями. Нет, это уж было бы совсем через край. Через все края, вот как.

А что сейчас делает Залевский? Талька прикрыла глаза и представила его комнату. Вот тут стол, накрытый клеенкой, за которым они тысячу раз пили чай. Дальше угол с магнитофоном, на котором Залевский записывает свои песни, и на магнитофоне – микрофон. Черный, большой, профессиональный. Залевский очень гордился, когда его купил. Он и работал ради таких вот покупок. Дальше – гитара. Стоит себе у стены. А может, и не стоит. Может, она сейчас в руках у Залевского. И он играет. Или подтягивает струны. Или просто рассматривает ее. Он иногда так делал.

Талька еще помнила времена, когда у него была другая гитара. Черная. Талька не понимала ничего в музыкальных инструментах, но та гитара выглядела элегантно и строго. И казалось, что она стоит немереных денег. Даже когда на ней никто не играл, все равно было ясно, что это не просто так гитара. Не для кого попало.

Но когда их однажды отправили в колхоз убирать капусту и Залевский, конечно, взял гитару с собой, ее у него украли. Это было как гром среди ясного неба. И не просто ясного, а зимнего, снежно-ледяного. Ноябрьского. Сначала Залевский даже как будто не понял, что произошло. Ему говорили, что это недоразумение и что гитара сейчас найдется. Непременно найдется. А он стоял, легко улыбался и кивал. Потом стало ясно, что ничего она не найдется. Потому что везде, где можно, уже посмотрели. Не было ее, нигде не было. Кто-то из мальчишек заглянул даже туда, куда никто бы не разрешил, – в кабину грузовика, вывозившего несчастную капусту в город, в кабинет тетки-начальницы, руководившей и сбором урожая, и поисками. А когда все отчаялись и притихли, гитару услышали.

Оказалось, все просто. Пацаны из соседней школы заглянули в сарайчик, где гитару оставили вместе с остальными вещами, и взяли ее просто поиграть. По крайней мере, они клялись, что воровать не хотели. Поиграли бы и принесли обратно. Кто их знает? Может, и не врали. Но Залевский, увидев свою гитару в чужих руках, стал бумажно-белым. Даже сероватым каким-то. Талька всерьез испугалась, что он сейчас или упадет в обморок, или кого-нибудь убьет. Но он не упал и не убил. Молча забрал гитару и, не слушая ни извинений от чужих, ни утешений от своих, ушел на поле. Прямо с гитарой ушел. Бросил ее на грядки и собрал капусту; как будто так и надо, чтобы гитара валялась в грязи. А вечером дома, когда ребята попросили его сыграть, он расхохотался, взял гитару и с размаха ударил ею об стену. Раз, другой, третий. И гитары не стало.

Талька не видела у него никогда такого лица. Как будто он был не человеком, а копией того Залевского, которого она знала. Бескровной, но и безжалостной. Она затаилась в углу и, как только Залевский отвернулся, ухватилась за Шушин рукав и выползла в коридор.

– С ума сошел, – прошептала Шуша. – Совсем.

Талька кивнула, и они помчались домой, сами открыв себе дверь и даже не подумав просить кого-то, чтоб за ними закрыли. Немыслимым казалось возвращаться в комнату, невозможным – смотреть на Залевского и обломки гитары.

На второй день никто ни о чем не говорил, а Залевский сидел дома и нигде так и не проявился, хоть Талька ждала. И в школе ждала, и потом – на улице. А на третий день в школу он пришел и выглядел как обычно. Старый пиджак, джинсы, рубашка беленькая в клетку. И глаза совершенно нормальные – ни злобы, ни безумия, ни грусти.

Он никому не сказал, почему разбил гитару, а спросить Талька так и не отважилась. Она вообще много о чем боялась его спрашивать. Вдруг спросишь – будет хуже? Хоть хорошо и так почти не было, теперь-то уж можно признаться. Теперь все можно, бояться нечего.

Для себя Талька тогда решила, что она знает, в чем дело. Залевский не смог играть на той гитаре, потому что она была в чужих руках. Страшноватая правда на самом деле. Если задуматься и копнуть глубже, ой до чего можно дойти. Но Талька не стала копать. Ей и так хватило.

А потом у Залевского появилась другая гитара – вполне приличная, но уже не черная, а обычного «деревянного» цвета. Талька не знала подробностей – от кого, откуда, за сколько. Но подробности ей были и не нужны. Главное, что Залевский опять мог играть. И хотел.

Может, он и не был гением, но это ничего не меняло. Талька могла его слушать вечер напролет, и ей всегда казалось мало. Впрочем, в ее оправдание можно было сказать, что его многие так слушали. Почти все.

Она так ясно представила Залевского на диване с гитарой, что у нее даже в горле стало сухо, а под ресницами, наоборот, подозрительно влажно. На какой-то миг она подумала, что зря уехала из города. Куда бы ты ни уезжал, всюду привозишь с собою себя. И память свою. Несчастную память о том, кого любишь. Или любил.

– Залезай! – прокричал Антон.

Талька открыла глаза и пошла к лодке.

⁂

Она не умерла от страха, хоть ей очень хотелось. Оказалось, можно в первые минуты смотреть только в пол, на свои ноги в сапогах или на колени в джинсах. Или даже на завязки спасательного жилета. Он, ярко-оранжевый, сам так и притягивал взгляд. А на воду вокруг можно не смотреть. А представлять, что качаешься вовсе не из-за волн, а потому, что сидишь на детской площадке на качелях. И чуть-чуть отталкиваешься от земли ногами. Раз! Два. Раз! Два. Что-то часто она сегодня придумывала, на что смотреть, а на что ни в коем случае.

Привыкнув к качке и ветру со всех сторон, Талька все-таки подняла голову. Подняла и замерла от восторга. Вода была повсюду – темно-голубая, искрящаяся, швыряющая от мотора пену и брызги и разбегающаяся кильватерным следом в далекую даль. Сначала ей показалось, что небо сливается с этой водой и горизонта нет вообще, но потом она поняла – есть. Просто размытый и не слишком четкий, то ли из-за тумана, то ли из-за низких облаков.

А когда Талька совсем осмелела и начала вертеть головой во все стороны, она увидела и остров. Тот, на который они должны были приплыть. Скалистый с одной стороны и поросший густым кустарником – с другой. Издалека было не слишком понятно, но вроде бы даже узкая полоска пляжа тянулась между водой и зеленью. Талька представила, как поставит на этом пляжике шезлонг, сядет и будет просто смотреть то на волны, то на небо. И может быть, наконец-то ей станет хорошо. Она не будет вспоминать про Залевского и думать про Дениса тоже не будет. И вообще ни про кого. Если только вспомнит какую-нибудь старую детскую песенку и начнет ее напевать. Все равно шум волн и ветра заглушит голос и никто ничего не услышит. Как хорошо! Как хорошо, когда можно придумать себе любое занятие, и никто не захочет тебе мешать. Ведь ни Антон, ни Денис же не захотят? Зачем им это?

Они – не Залевский, которому ни минуты не было покоя, если Талька смотрела не на него, думала не о нем, говорила не с ним. А уж если восхищалась чем-то или кем-то другим – вот был ужас. Или это Талька сама придумала, а на самом-то деле Залевскому было наплевать?