София.

Три недели до свадьбы. Двадцать один день свободы. Двадцать одна ночь, чтобы смириться с неизбежным. Или придумать план побега. Или просто напиться до беспамятства и забыть, что я скоро стану женой человека, которого ненавижу и хочу одновременно.

Я сидела в своей спальне, забравшись с ногами на подоконник. За окном моросил дождь — редкий для нашего города, серый и унылый, как моё настроение. Капли стекали по стеклу, искажая вид на сад. Кипарисы, розы, мраморная нимфа в фонтане — вся эта красота казалась насмешкой. Клетка остаётся клеткой, даже если прутья позолочены.

После помолвки прошло четыре дня. Четыре дня я не выходила из дома, ссылаясь на головную боль. Отец не настаивал — он был доволен сделкой и не хотел тревожить товар до свадьбы. Марко приносил мне еду, горничные меняли постель, мама заходила раз в день — спросить, не нужно ли чего. Я отвечала: «Ничего». Она кивала и уходила. Мы никогда не были близки. Она была женой Дона — это должность, а не роль матери.

Всё это время я думала о нём. О Ярославе. О Яром. О том, как он смотрел на меня на помолвке — будто я уже принадлежала ему. О том, как его рука лежала на моей талии. О том, как он поцеловал меня перед всеми — грубо, требовательно, и я ответила. О том, как он сказал: «Ты будешь моей. Не только по бумагам. По-настоящему».

И о той ночи. Три месяца назад. Я прокручивала её в голове снова и снова, как заезженную пластинку, и каждый раз внутри всё сжималось. Его руки. Его губы. Его голос. То, как он опустился передо мной на колени. То, как он сказал: «Я хочу запомнить тебя. Всю». То, как я кончала — снова и снова, теряя себя, теряя контроль.

Я ненавидела его за это. За то, что он сломал мою броню. За то, что видел меня настоящей — не принцессу, не дочь Дона, а просто женщину, которая хочет, чтобы её взяли.

И самое ужасное — он знал. Знал, что я всё ещё хочу его. Знал, что моё тело помнит каждое прикосновение. Знал, что под маской ледяного презрения горит огонь, который он зажёг три месяца назад и который не погас до сих пор.

На тумбочке зажужжал телефон. Я лениво потянулась за ним, ожидая увидеть сообщение от подруги или уведомление из соцсетей. Но это был он.

«Привет, куколка.»

Я замерла. Сердце пропустило удар. Какого чёрта он мне пишет? Откуда у него мой номер? Впрочем, глупый вопрос. Он — наследник Северовых. Узнать номер невесты для него не проблема.

Я смотрела на экран и не знала, что ответить. Проигнорировать? Показать, что мне всё равно? Или послать его так далеко, чтобы забыл дорогу обратно?

Выбрала второе.

«Отвали.»

Отправила и тут же пожалела. Слишком эмоционально. Слишком явно показывает, что он меня задел. Надо было ответить холодно, с достоинством: «Добрый вечер, Ярослав. Чем обязана?» Или вообще не отвечать. Молчание — лучшее оружие.

Но было поздно. Сообщение ушло.

Я уставилась на экран, ожидая ответа. Прошла минута, две, три. Ничего. Я разозлилась на себя за то, что жду. Как девчонка. Как влюблённая дура.

Он не ответил.

Я швырнула телефон на кровать и спрыгнула с подоконника. Хватит сидеть в четырёх стенах. Хватит прятаться. Я — София Руссо, а не затворница. Если мне суждено стать женой этого человека, пусть знает, с кем связался.

Я открыла гардеробную и начала перебирать вещи. Нужно было выйти в свет. Показать себя. Показать ему, что я не сломлена.

Выбрала чёрное платье — узкое, до колена, с закрытым верхом, но с вызывающим вырезом на спине. Туфли на острой шпильке, с красной подошвой. Волосы собрала в высокий хвост — строго, резко, по-деловому. Макияж — тёмные тени, густая подводка, от которой глаза казались ещё темнее и опаснее. Из зеркала на меня смотрела женщина-оружие. Женщина-война.

— Марко, — крикнула я, выходя в коридор. — Машину. Я еду в город.

Охранник появился через минуту.

— Синьорина, ваш отец не приказывал...

— Мой отец не запирал меня в комнате, — перебила я. — Я еду по магазинам. Свадебный шопинг. Ему понравится.

Марко колебался секунду, потом кивнул. Через десять минут чёрный седан уже мчал меня в центр города.

Я не знала, куда еду, пока не оказалась там. Свадебный салон на элитной улице — трёхэтажное здание из стекла и бетона, где цены начинались от стоимости хорошего автомобиля. Отец сказал, что свадьбу организуют Северовы, но платье я должна выбрать сама. «Выгляди как принцесса. Это важно для имиджа».

Имидж. Вся моя жизнь — имидж.

Я вышла из машины и вошла в салон. Консультантки вспорхнули, как стая белых голубей — все в чёрном, с идеальными причёсками и дежурными улыбками.

— Синьорина Руссо! Какая честь! Мы ждали вас! Шампанского?

— Нет, — отрезала я. — Покажите, что есть.

Меня провели в зал для особых гостей на втором этаже — огромное помещение с зеркальными стенами, хрустальными люстрами и диванами, обитыми бархатом. Посередине стоял подиум. Вдоль стен — вешалки с платьями, каждое в отдельном чехле. Я села на диван, закинула ногу на ногу и приготовилась к худшему.

Консультантки начали выносить платья. Одно за другим. Белые, кремовые, цвета слоновой кости. Пышные, облегающие, со шлейфами и без. Кружево, шёлк, атлас, жемчуг, стразы. Всё это мелькало перед глазами, сливалось в одну белую массу. Я кивала, качала головой, отмахивалась.

— Это слишком пышное. Это слишком открытое. Это похоже на торт. Это похоже на ночную рубашку. Нет. Нет. Нет.

Консультантки вспотели. Я видела, как они нервничают — дочь Лучано Руссо не та клиентка, которую можно оставить недовольной. Они бегали туда-сюда, таскали новые платья, предлагали варианты.

— Может быть, синьорина хочет что-то более современное? У нас есть коллекция молодого итальянского дизайнера...

— Покажите.

Принесли ещё пять платьев. Четвёртое меня зацепило. Белое, шёлковое, с длинными рукавами и открытой спиной. Строгое, но провокационное. Никаких рюшей, никаких страз — только чистый шёлк и линия тела.

Я встала, подошла к платью, провела пальцами по ткани. Шёлк был прохладным и гладким, как вода.

— Я примерю это.

В примерочной было тихо. Огромное зеркало во всю стену отражало меня в новом платье. Белый шёлк облегал фигуру, подчёркивая грудь, талию, бёдра. Спина была открыта до поясницы — ни пуговиц, ни молний, только ткань, которая держалась на честном слове. Я повернулась, глядя на себя со всех сторон. Строго. Дорого. Опасно.

— Идеально, — прошептала я.

И в этот момент в отражении я увидела его.

Он стоял у входа в примерочную, прислонившись плечом к косяку. Чёрная рубашка, закатанные рукава, татуировки на предплечьях. Серые глаза смотрели на меня с откровенным голодом.

— Чёрт возьми, — сказал он по-русски. — Ты выглядишь...

— Что ты здесь делаешь? — резко оборвала я, разворачиваясь.

— Приехал за невестой.

— Я тебя не звала.

— Ты написала «отвали». Это приглашение.

— Это не приглашение. Это просьба оставить меня в покое.

— Просьба отклонена, — он оттолкнулся от косяка и вошёл в примерочную. — Я хотел посмотреть, как ты выбираешь платье. Говорят, это важный момент для женщины.

— Это важный момент для меня. Не для тебя.

— Ты ошибаешься, — он подошёл ближе. Я почуяла его запах — кожа, табак, что-то звериное. — Всё, что касается тебя, теперь касается меня.

Он остановился в шаге от меня, разглядывая в зеркале. Его глаза прошлись по моему телу — медленно, от плеч до бёдер и обратно.

— Снимай, — сказал он.

— Что?

— Снимай платье.

— Ты с ума сошёл?

— Возможно, — он сделал ещё шаг. Теперь мы стояли вплотную. Я чувствовала тепло его тела, его дыхание на своей шее. — Но ты снимешь его. Я хочу видеть тебя. Не в белом, не в шёлке. Просто тебя.

— Здесь примерочная, — мой голос дрогнул. — Сюда могут войти.

— Не войдут. Я закрыл дверь.

Его руки легли на мои плечи. Горячие ладони скользнули вниз по рукам, до локтей, до запястий. Я стояла, замерев, глядя на нас в зеркало. Он — огромный, татуированный, в чёрном. Я — в белом подвенечном платье, напряжённая, как струна.

— Зачем ты пришёл? — прошептала я.

— Потому что не мог не прийти, — его губы коснулись моего уха. — Четыре дня. Четыре дня я не видел тебя. Это слишком долго.

— Ты меня ненавидишь.

— Ненавижу, — согласился он. — И хочу. Это сводит с ума.

Его руки переместились на мою талию. Пальцы сжали шёлк, сминая ткань. Я не отстранилась. Я стояла и смотрела на нас в зеркало, и моё сердце колотилось так, что, казалось, он слышит его.

— Ты красивая в белом, — прошептал он. — Но знаешь что? Красное тебе идёт больше.

— Я знаю.

— Та ночь... я думал о ней каждый день. Три месяца. Каждый. День.

— Ты мстил мне. Ты хотел наказать.

— Хотел, — он развернул меня к себе лицом. — А теперь не знаю, чего хочу. Ты перепутала все карты, принцесса.

— Я не принцесса.

— Ты принцесса. Моя принцесса. И скоро станешь моей женой.

Он наклонился и поцеловал меня. Не грубо, как тогда, на помолвке. Медленно, глубоко, задавая вопрос. Я ответила. Мои руки сами легли на его плечи, сжали ткань рубашки. Я открыла рот, впуская его язык, и мир исчез.

В примерочной было тихо, только наше дыхание и шорох шёлка. Его руки скользнули по моей спине, там, где платье открывало кожу. Пальцы прошлись по позвоночнику сверху вниз — и я выгнулась, прижимаясь к нему теснее.

— Ты хочешь меня, — выдохнул он в мои губы. — Скажи. Я хочу слышать.

— Не дождёшься.

— Упрямая.

Он снова поцеловал меня, и на этот раз в поцелуе было больше голода. Его руки опустились ниже, на мои ягодицы, сжали сквозь шёлк. Я застонала ему в рот. Его эрекция упиралась в мой живот, и от этого у меня кружилась голова.

— Здесь? — прошептал он. — Или подождём до свадьбы?

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Я могу взять тебя прямо сейчас. В этом платье. В этой примерочной. Ты будешь кричать, и весь салон будет знать, что я делаю с тобой.

Я отстранилась. Тяжело дыша, посмотрела ему в глаза.

— Нет.

— Нет?

— Не сейчас. Не здесь. Я не доставлю тебе такого удовольствия.

Он усмехнулся.

— Ты думаешь, это доставит удовольствие только мне?

— Я думаю, что ты этого хочешь. А я не даю тебе того, чего ты хочешь.

Он отступил на шаг. Его глаза горели, но он взял себя в руки.

— Ладно, принцесса. Будь по-твоему. Но помни: каждая наша встреча будет приближать момент, когда ты сдашься.

— Я не сдамся.

— Сдашься. И я буду ждать.

Он развернулся и вышел из примерочной, даже не обернувшись. Я стояла, прижав ладонь к губам, и смотрела на закрытую дверь.

Чёрт. Чёрт. Чёрт.

Я почти сдалась. Ещё минута — и я бы сама стянула с него эту чёртову рубашку. Ещё минута — и он бы взял меня прямо там, на пуфике, в этом дурацком подвенечном платье.

Я села на пуфик и закрыла лицо руками. Моё тело дрожало. Я хотела его. До боли. До безумия. Но сдаться сейчас означало проиграть войну.

А я не проигрываю.

Через десять минут я вышла из примерочной. Консультантки бросились ко мне:

— Синьорина, вам понравилось? Берём это платье?

— Да, — сказала я рассеянно. — Берём.

Я не думала о платье. Думала о нём. О том, как он смотрел на меня в зеркало. О том, как он сказал: «Каждая наша встреча будет приближать момент, когда ты сдашься». О том, что он был прав.

Я вышла из салона и села в машину. Марко что-то спросил, я не ответила. Смотрела в окно на проплывающие улицы и думала: «Что ты делаешь со мной, Ярослав Северов? Что ты, чёрт возьми, со мной делаешь?»

Телефон зажужжал. Сообщение от него. Всего три слова:

«Красное тебе идёт больше.»

Я улыбнулась. Впервые за четыре дня.