Ярослав.

Заморозка счетов Греко дала нам передышку, но не победу. Дэн докладывал, что балканцы, оставшиеся без оплаты, начали разбегаться, но старик Греко не был бы Доном с сорокалетним стажем, если бы не имел резервов. Он перевёл платежи через другие каналы, и его машина снова закрутилась. Медленнее, чем раньше, но всё же закрутилась. Война продолжалась.

А у меня появилась другая проблема. Одна из тех, которые не решить автоматной очередью. Анна Коваль, журналистка, с которой мы столкнулись на приёме, не исчезла после моего предупреждения. Она начала появляться везде. У офиса, когда я выходил после совещания. У порта, когда я инспектировал контейнеры. Даже у ресторана, где мы с Софией изредка ужинали. Она держалась на расстоянии, не нарушала границ, но её присутствие ощущалось. Как назойливая муха, которую невозможно прихлопнуть.

— Она пишет статью, — объяснил Дэн, когда я приказал разобраться. — Большую. Про мафиозные кланы региона. Про тебя, про Лучано, про Греко. У неё контракт с крупным издательством. Если мы её тронем, поднимется шум в прессе. А это последнее, что нам нужно сейчас.

— Я не собираюсь её трогать. Просто хочу, чтобы она держалась подальше.

— Она журналист. Они не умеют держаться подальше.

Сегодня утром я поехал в порт один — нужно было проверить новые укрепления на случай атаки Греко. Когда я вышел из машины, она уже ждала меня у входа в административное здание. В строгом сером пальто, с неизменным блокнотом в руке и диктофоном в кармане. Её глаза горели профессиональным азартом.

— Ярослав, доброе утро. Всего пять минут. Я хочу задать вам несколько вопросов для статьи.

— Я уже сказал: никаких интервью.

— Это даже не интервью. Просто уточнение. Ваш отец — Вадим Северов, верно? Тот самый, кто в девяностые контролировал восточный порт?

Я остановился и повернулся к ней. Упоминание отца всегда действовало на меня как красная тряпка на быка.

— Мой отец — пенсионер. Он не имеет отношения к текущим делам.

— Правда? А я слышала, что он активно участвует в подготовке к конфликту с Греко. Что он даже привлёк старых союзников. Это правда?

— Слухи, — я сжал зубы. — Не более.

— А ещё я слышала, что ваша мать ушла от него, когда вы были ребёнком. Это как-то повлияло на ваше решение создать семью? На ваш брак с Софией Руссо?

Вот тут я замер. Она копала глубоко. Слишком глубоко. Мать. Тема, которую я не обсуждал ни с кем, кроме Софии. И то — лишь однажды, в горах, у озера, когда я был пьян от усталости и любви. Откуда эта женщина знала?

— Моя семья — не тема для статьи. Если вы ещё раз упомянете мою мать или жену, я забуду о том, что вы журналист.

— Это угроза?

— Это предупреждение. Последнее.

Она улыбнулась и сделала пометку в блокноте. Я развернулся и вошёл в здание, хлопнув дверью. Но внутри меня всё кипело.

Весь день я был сам не свой. В офисе сорвал совещание, накричал на Лёву, который не принёс вовремя отчёт, и чуть не ударил Серёгу, когда тот неудачно пошутил. Дэн смотрел на меня с тревогой, но ничего не говорил. Он знал: когда Ярый в таком состоянии, лучше не лезть.

Вечером я приехал домой позже обычного. София ждала меня в гостиной. Увидев моё лицо, она всё поняла без слов. Она всегда понимала. Это раздражало и восхищало одновременно.

— Что случилось?

— Ничего. Просто дерьмовый день.

— Это не «ничего». Ты похож на тень самого себя. Расскажи.

Я сел на диван, скинул пиджак, потёр лицо ладонями. Она села рядом.

— Эта журналистка. Анна. Она копается в прошлом. В моём прошлом. Спрашивает об отце, о матери.

— О матери? — София напряглась. — Откуда она знает?

— Не знаю. Но она намекнула, что у неё есть источники. Возможно, кто-то из старых знакомых отца сливает информацию. Или кто-то из людей Греко. Они хотят давить на меня через прессу.

— И что ты чувствуешь?

— Злость. Ярость. Я хочу свернуть ей шею.

— Это я уже поняла. А под этим? Что под злостью?

Я замолчал. Она смотрела на меня своими карими глазами, и я знал, что врать бесполезно.

— Боль, — сказал я тихо. — Она разбередила старые раны. Мать... Я не думал о ней годами. А теперь она снова здесь. В моей голове. Из-за какой-то чёртовой журналистки.

София взяла мою руку и сжала.

— Расскажи мне о ней. О матери. Ты говорил однажды, но это было давно. Может, тебе станет легче.

— Не станет.

— Попробуй.

Я откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. И начал говорить. Голос был глухим, слова — рваными, как будто я вытягивал их из себя силой.

— Её звали Елена. Елена Северова. Красивая, молодая, светлые волосы, глаза голубые. Я помню её улыбку. Смутно. Как через мутное стекло. Она пела мне песни перед сном — русские, народные. Про берёзку, про речку. Я не помню слов. Помню только мелодию. Отец... отец тогда был другим. Молодым, амбициозным. Он строил свою империю и не замечал, как она рушится. Он кричал. Иногда бил. Не меня — её. Я слышал это через стену. Закрывал уши, но всё равно слышал.

София сжала мою руку крепче.

— Однажды утром я проснулся, а её нет. Отец сказал: «Мама уехала. Она больше не вернётся». Я ждал. День, два, неделю. Она не вернулась. Потом я перестал ждать. И перестал верить. В людей. В любовь. Во всё.

— Ты искал её потом?

— Да. Когда вырос. Она вышла замуж второй раз. Родила других детей. Я нашёл её адрес, приехал. Она открыла дверь, увидела меня и... заплакала. Не от радости. От стыда. Сказала: «Ты так похож на отца. Я не могу смотреть на тебя». И закрыла дверь. Я стоял на пороге, глядя на эту закрытую дверь, и чувствовал, как внутри что-то умирает. Последнее, что оставалось от того мальчика, который ждал маму.

В гостиной повисла тишина. София прижалась ко мне, обняла за плечи. Её голова легла на мою грудь.

— Ты был ребёнком, — прошептала она. — Ты не заслужил этого. Никто не заслуживает.

— Я знаю. Но это не меняет прошлого.

— Нет. Но это может изменить будущее. Ты не такой, как твой отец. И не такой, как твоя мать. Ты — тот, кто останавливается. Тот, кто защищает. Тот, кто остаётся. Ты каждый день доказываешь это. Мне. Марко. Себе.

Я обнял её и уткнулся лицом в её волосы. Пахло вишней. Моя женщина. Моё спасение.

— Я люблю тебя, София.

— Я знаю. Я тоже тебя люблю.

— Я никогда не уйду. Никогда не брошу вас.

— Я знаю.

Мы сидели так долго. Молчали. Дышали. За окном темнело, порт зажигал огни. Я чувствовал, как тяжёлый ком в груди, который я носил годами — нет, десятилетиями, — стал чуть-чуть легче. Она не исчезла полностью, эта боль. Но теперь я делил её с кем-то. И это меняло всё.

Позже, в спальне, она снова вела. Я не сопротивлялся. Я отдавал ей контроль, доверял своё тело, свою душу, свои старые раны. Она принимала их с нежностью, с любовью, с той силой, которую я так долго не мог разглядеть. Она села на меня сверху и двигалась медленно, давая мне почувствовать каждое мгновение, каждый сантиметр, каждую секунду. Её руки держали мои запястья, прижимая их к подушке — не для ограничения, а для уверенности, чтобы я чувствовал: я могу отпустить, могу расслабиться, могу довериться. И я доверился.

— Ты в безопасности, — прошептала она. — Ты дома. Ты со мной.

— Я знаю, — мой голос дрожал, и мне было плевать. На всё плевать, кроме неё.

Я кончил, как будто что-то сломалось внутри — и освободилось. Мы лежали, мокрые, обессиленные, и я знал, что она — единственный человек, который видел меня таким. И она не отвернулась.

На следующий день я вызвал Дэна.

— Журналистка. Анна Коваль. Она перешла черту. Я хочу знать, кто её источники. Кто слил информацию о моей семье.

— Понял. Сделаем.

— И ещё, — я помолчал. — Передай ей, что если она хочет интервью — я дам его. Но на моих условиях. И без упоминания матери. Пусть пишет о порте, о бизнесе, о чём угодно. Но семью не трогает.

— Думаешь, она согласится?

— Если она умна — да. Если нет — пусть пеняет на себя.

Дэн ушёл. Я повернулся к окну. Порт гудел, краны двигались, корабли заходили в доки. Мой город. Моя империя. Моя семья. Я больше не боялся прошлого. У меня было будущее. И я собирался его защищать.