София Руссо.

Мой отец убивал людей с улыбкой.

Буквально. Я видела это своими глазами. Однажды, когда мне было десять, я спряталась за портьерой в его кабинете. Маленькая, любопытная, ещё не понимающая, что некоторые знания стоят невинности. Отец сидел за столом из чёрного дерева, а перед ним стоял человек с разбитым лицом. Дядя Паоло держал его за плечи. Человек что-то лепетал про деньги, про то, что он всё вернёт, клялся детьми и матерью. Отец слушал, улыбался, кивал. А потом сказал: «Я тебе верю, Марко». И выстрелил ему в лоб.

Дядя Паоло вытер руки платком за три тысячи евро. Отец попросил принести ещё эспрессо.

Я стояла за портьерой и не дышала. Не потому, что боялась, что меня заметят. А потому, что в тот момент я поняла: мой папа — чудовище. И я — его дочь.

Вот так начинается история любой девочки из мафиозной семьи. Ты рождаешься в золотой клетке, тебе вешают на шею бриллианты, тебя учат улыбаться, говорить на трёх языках и никогда, никогда не показывать слабость. А потом тебе исполняется восемнадцать, и ты понимаешь, что ты не дочь, не наследница, не личность. Ты — товар. Актив. Разменная монета в мужских войнах.

Мне было двенадцать, когда я осознала, что наш особняк — это крепость. Не дом. Дом — это место, где тебя любят. Наш особняк — это место, где тебя охраняют. Разница в одном слове, но пропасть между ними — размером с жизнь.

Мне было пятнадцать, когда отец впервые сказал: «Ты выйдешь за того, кого я выберу». Это было за ужином. Я поперхнулась апельсиновым соком. Он сказал это так же буднично, как «передай соль».

Мне было шестнадцать, когда я впервые ответила ему: «Посмотрим». Он тогда усмехнулся. Ему нравился мой характер. Он думал, что вырастил волчицу. Он не понимал, что волчица рано или поздно перегрызёт поводок.

А в восемнадцать я поняла главное правило нашего мира: девственность дочери Дона — это не её проблема. Это актив семьи. Как пакет акций. Как партия оружия. Как компромат на политика. Меня хранили, берегли, охраняли — не потому, что любили, а потому, что я была ценным товаром. И однажды меня должны были продать тому, кто предложит лучшую цену. Лучшую сделку. Лучший союз.

В тот год я впервые напилась. По-настоящему. Украла бутылку отцовского виски из его кабинета и выпила полбутылки в своей комнате. Меня тошнило до утра, но это того стоило. С тех пор алкоголь стал моим тайным оружием — способом притупить чувства, когда реальность становилась слишком уродливой.

Сейчас мне двадцать. И «посмотрим» закончилось.

Я стояла у окна своей спальни и смотрела на сад. Итальянские кипарисы, ровно подстриженные газоны, мраморный фонтан с обнажённой нимфой. Безвкусица, которую так любит отец. Садовник-филиппинец подстригал кусты роз. Охранник патрулировал периметр с немецкой овчаркой. Солнце садилось за холмы, красивое, равнодушное, заливало всё розовым золотом.

Через два часа меня продадут. А я даже не знаю имени покупателя.

Я затушила сигарету о мраморный подоконник. Да, я курю. Отец не знает. Вернее, делает вид, что не знает. В нашей семье все делают вид, что чего-то не знают — так удобнее. Дядя Паоло делал вид, что не трахает горничных. Мама делала вид, что не замечает любовниц отца. Я делала вид, что не знаю, сколько людей погибло, чтобы у меня было это платье.

На мне было чёрное — узкое, с открытыми плечами, от дорогого итальянского дизайнера. Куплено вчера в Милане. Я собиралась надеть его на закрытую вечеринку в отеле «Нейтрал» — единственном месте в городе, где не действовали правила кланов. Где русские, итальянцы, албанцы и все остальные могли пить, танцевать и забываться на одной территории без риска получить нож в спину. Я собиралась сбежать туда, глотнуть свободы. Наивная.

Вызов к отцу никогда не означал ничего хорошего. Это вам не «как дела, дочка, как прошёл день?». Лучано Руссо не интересовался моими днями. Его интересовали только две вещи: прибыль и власть. И я — как инструмент для достижения обеих.

Я поправила волосы перед зеркалом. Длинные, до лопаток, цвет тёмного шоколада. Сегодня небрежные волны — час работы. Карие глаза подвела золотыми тенями — дорого, вызывающе. На ногах — туфли на высокой шпильке с красной подошвой. Мой панцирь. Моя броня.

Когда ты дочь Дона, ты быстро усваиваешь одно правило: либо ты выглядишь как оружие, либо становишься жертвой. Третьего не дано. Я выбрала первое.

Каблуки процокали по мраморному полу коридора. Наш особняк — бывшая вилла какого-то графа, построенная в XVII веке. Отец купил её двадцать лет назад и превратил в крепость. Мраморные полы, фрески на потолках, позолота, антикварная мебель. Красиво? Да. Холодно? Как в склепе.

Охрана у кабинета отца — двое амбалов в чёрных костюмах — расступилась при моём приближении. Марко и Джузеппе. Я знала их с детства. Марко учил меня стрелять из пистолета, когда мне было четырнадцать. «На всякий случай, синьорина». Теперь он открыл передо мной дверь с таким лицом, будто провожал на эшафот.

Отец сидел за своим монументальным столом из чёрного дерева. Стол был старинный, его привезли из какого-то монастыря. Говорили, за ним подписывали смертные приговоры ещё в Средние века. Иронично. Перед Лучано стоял бокал с виски, наполовину пустой. Плохой знак. Мой отец пил редко. Он говорил, что алкоголь притупляет инстинкты, а инстинкты — это то, что держит нас на вершине пищевой цепочки. Но когда он всё-таки пил, это означало, что он готовится сделать что-то, что не нравится даже ему самому.

— София, — он посмотрел на меня долгим взглядом. Ему было шестьдесят два. Высокий, худощавый, с седыми висками и лицом, которое словно вырезали из старого дерева. Глубокие морщины у глаз, тонкие губы, холодные карие глаза — такие же, как у меня, только без золотых искр. Он носил костюмы-тройки ручной работы и никогда не повышал голос. Его шёпот был страшнее крика. Его молчание было страшнее угроз.

— Папа.

Я села в кресло напротив, закинула ногу на ногу, выпрямила спину, вздёрнула подбородок. Он учил меня никогда не показывать слабость. Я хорошо выучила его уроки.

— У меня для тебя новость, — он взял бокал, повертел в пальцах, но пить не стал. — Ты выходишь замуж.

Тишина. Я слышала, как тикают старинные часы на стене. Как где-то в коридоре переговариваются охранники. Как садовник за окном щёлкает ножницами. Все эти звуки вдруг стали оглушительно громкими.

— За кого? — мой голос прозвучал ровно. Почти равнодушно. Внутри у меня кричала девчонка, которая в десять лет пряталась за портьерой. Но снаружи была София Руссо — Принцесса мафиозного клана.

— За наследника Северовых, — отец всё-таки сделал глоток. — Ярослава.

Северовы. Русские. Вадим Северов и его сын Ярослав по кличке Ярый. Звери с севера. Они ворвались в наш город десять лет назад, когда я ещё играла в куклы. За десять лет они отгрызли себе порты, транспортные узлы, оружейный трафик и половину контрабандных маршрутов. Мой отец и Вадим Северов годами делили территорию, как два тигра делят джунгли. Каждый мечтал сожрать другого, но понимал: открытая война уничтожит обоих, а их мясо доедят шакалы вроде Корсаро. И теперь они решили скрепить мир браком. Мной.

— Ты серьёзно? — лёд в моём голосе дал трещину. — Ты продаёшь меня русским?

— Я спасаю семью.

— Семью? — я вскочила с кресла. — Какую семью, папа? Нашу семью? Или твою чёртову империю? Потому что я что-то не вижу разницы!

Он даже не моргнул.

— Северовы контролируют порты. Мы контролируем финансы и казино. Вместе мы раздавим Корсаро и всех остальных. По отдельности — сожрём друг друга. Это вопрос времени. Ты — решение. Твоя свадьба с Ярославом — это договор, гарантия мира. Ты станешь его женой, родишь наследника, и кровь Руссо смешается с кровью Северовых. Всё просто.

Я рассмеялась. Смех вышел злой, колючий, как битое стекло. Он эхом отразился от фресок на потолке.

— Просто? А ты слышишь себя со стороны? «Родишь наследника»? Я тебе кто — племенная кобыла?

— София, — в его голосе появилась сталь, — ты — Руссо. А Руссо делают то, что нужно для семьи. Твоя мать вышла за меня по расчёту. Твоя бабка вышла за твоего деда по расчёту. Это традиция.

— Традиция? — я схватила бокал с виски. — Хочешь поговорить о традициях? Традиция — это когда ты хотя бы делаешь вид, что у меня есть выбор. А это — продажа. Ты продаёшь меня, как продавал оружие албанцам.

Я швырнула бокал в стену. Стекло разлетелось осколками. Янтарная жидкость потекла по старинным обоям. Охрана дёрнулась — Марко даже приоткрыл дверь. Но отец поднял руку: стойте.

— Всё? — спокойно спросил он.

Я дышала тяжело, сжимая кулаки. Ногти впивались в ладони.

— Ты хоть понимаешь, что делаешь со мной? Ты отдаёшь меня врагу. Человеку, которого мы ненавидим.

— Я никогда не ненавидел Северовых, — спокойно сказал отец. — Я уважаю их. Вадим — сильный противник. Его сын — зверь, но зверь умный. Он опасен. Именно поэтому ты должна быть рядом с ним. Ты — мой агент влияния в их логове.

— Агент влияния? — я невесело усмехнулась. — То есть теперь я ещё и шпионка?

— Ты — Руссо, — повторил он. — Фамилия обязывает.

Он встал, обошёл стол, взял меня за плечи. Его пальцы были сухими, цепкими, как когти ястреба.

— Ты никогда не будешь просто Софией. Ты родилась в этой семье. Это твой крест и твоя корона. Ты сильная, сильнее меня. Ты выживешь в этом браке и сделаешь его выгодным для нас. А теперь иди. Через два часа — помолвка. В отеле «Нейтрал». Надень что-нибудь красное. Русским нравится красное.

Разговор окончен. Приговор вынесен.

Я вышла из кабинета, не чувствуя ног. Каблуки стучали по мрамору. Марко попытался заглянуть мне в глаза, но я прошла мимо.

В спальне я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Ноги подкосились. Я сползла вниз, на пол, прямо на персидский ковёр. Сидела и смотрела в одну точку.

Ярослав Северов. Ярый.

Я слышала это имя. Слышала истории. Говорили, что он жесток. Что он трахает всё, что движется, и не уважает никого, кроме отца. Что у него татуировки по всему телу, шрамы на костяшках и взгляд, от которого у мужчин сдают нервы, а у женщин сдают трусики. Говорили, что он убил человека голыми руками в семнадцать лет. Что его прозвище «Ярый» — это не просто имя, а диагноз.

И я должна стать его женой. Через месяц.

Я закрыла глаза. Вдох-выдох. Ты — Руссо. Руссо не плачут. Руссо мстят.

Я поднялась, подошла к зеркалу. Из стекла на меня смотрела девушка, которую я почти не узнавала. Бледная кожа, расширенные зрачки, сжатые губы. Я заставила себя улыбнуться. Улыбка вышла недобрая. Хищная. Если папочка думает, что я буду послушной невестой, его ждёт сюрприз. Если этот Ярый думает, что я буду покорной женой, его ждёт сюрприз вдвойне.

Я открыла гардеробную. Отец сказал надеть красное. Ну что ж. Будет красное.

Алое, шёлковое, с вырезом до бедра. Дорогое — из последней коллекции одного французского модного дома, купленное два месяца назад в Париже. Я ещё не надевала его, берегла для особого случая. Кажется, случай настал. Шёлк струился по телу, как жидкий огонь. Вырез открывал бедро ровно настолько, чтобы любой мужчина споткнулся на ровном месте. Я подвела губы алой помадой, брызнула на шею парфюм с нотами вишни и кожи. Из зеркала на меня смотрела не невеста. Из зеркала на меня смотрела принцесса, готовая развязать войну.

Через два часа я узнаю его лицо. Через два часа я узнаю правду, от которой земля уйдёт из-под ног.

Отель «Нейтрал». Тот самый, куда я сбежала три месяца назад. Судьба любит иронию. Я стояла у входа в банкетный зал. Отец держал меня под руку. Красное шёлковое платье облегало тело, как вторая кожа. Вырез на бедре притягивал взгляды. Я чувствовала их кожей — взгляды мужчин, завистливые и голодные. Мне было плевать.

Сейчас я думала о другом. О той ночи. Три месяца назад. О мужчине, который подошёл ко мне у бара в этом самом отеле. Высокий, массивный, русые волосы, серые глаза, татуировки на руках. Как он сказал мне: «Ты моя». Как я ответила: «Посмотрим». Как мы провели вместе ночь до рассвета, а потом я сбежала, не оставив имени.

Я много думала о нём эти три месяца. Иногда — когда лежала одна в постели и не могла уснуть. Иногда — когда моя рука скользила ниже живота. Я ненавидела его за то, что он сделал со мной. За то, что он заставил меня чувствовать. За то, что я хотела большего.

Но он был просто незнакомцем. Случайностью. Ошибкой, которую я никогда не повторю. Или так я думала.

— Готова? — Лучано сжал мою ладонь.

— Нет. Но это ведь не имеет значения.

— Не имеет, — подтвердил он.

Двери распахнулись.

Зал был полон гостей. Сотня людей, цвет мафиозного общества. Русские — массивные, в чёрном, с суровыми лицами. Итальянцы — более элегантные, но не менее опасные. Я шла по проходу, глядя прямо перед собой. Никаких эмоций. Мраморная леди.

А потом я увидела его. Точнее, сначала — спину. Огромные плечи, обтянутые чёрной рубашкой. Русые волосы, чуть взлохмаченные. Татуировки на руках, уходящие под ткань. Знакомый разворот плеч. Знакомая осанка. Сердце сжалось в ледяной комок. Нет. Этого не может быть.

Он обернулся.

Наши взгляды скрестились.

Мир рухнул. Я узнала эти серые глаза. Эту наглую челюсть со сломанной когда-то костью. Эти купола на ключицах. Тот самый мужчина из отеля. Мой незнакомец. Мой Ярослав. Ярый.

Его лицо изменилось. Сначала — удивление. Потом — узнавание. А потом — медленная, опасная, хищная улыбка.

Он тоже узнал меня.

Я покачнулась на каблуках. Отец подхватил меня.

— Что? — шепнул он.

— Ничего, — мой голос был мёртвым. — Всё в порядке.

Это был не порядок. Это был ад. Я выходила замуж за человека, с которым провела самую грязную ночь в своей жизни. За человека, которого ненавидела и хотела одновременно. За человека, от которого сбежала на рассвете, не оставив следа.

Он шёл ко мне. Медленно, как хищник на охоте. Его улыбка стала шире. В серых глазах горел опасный огонь — смесь ярости, голода и предвкушения.

— София, — произнёс он моё имя впервые. Протянул руку. — Ярослав Северов. Твой жених.

Я вложила ладонь в его пальцы. Горячие. Грубые. Те самые, что три месяца назад сжимали мои бёдра.

— Очень приятно, — солгала я.

— Врёшь, — шепнул он так тихо, что услышала только я. — Но мне плевать. Я нашёл тебя, принцесса. И теперь ты моя. По-настоящему.

Я не ответила. Просто смотрела в его глаза и видела там свою погибель. Или своё спасение. Пока было непонятно.

Весь мир сузился до этой секунды. До его руки на моей. До его запаха — табак, кожа, зверь. До его шёпота, который я не могла забыть три месяца.

— Я сбежала тогда, — сказала я одними губами.

— Я помню, — ответил он так же тихо. — И ты за это заплатишь.

Вокруг нас шумели гости, играла музыка, отцы обменивались рукопожатиями. Но мы стояли в эпицентре тишины — двое врагов, которые стали любовниками, а теперь должны были стать мужем и женой.

Я думала о той ночи. О том, как его руки скользили по моему телу. О том, как его голос шептал мне на ухо слова, от которых я теряла разум. О том, как я кончала с его именем на губах — хотя тогда даже не знала его имени.

Теперь знаю. Ярослав. Ярый. Мой враг. Мой жених.

— Посмотрим, — сказала я, повторяя своё любимое слово.

— Посмотрим, — согласился он.

И я поняла: это начало войны. Не между кланами. Между нами. Войны, в которой либо я сожгу его, либо он сожжёт меня. Либо мы оба сгорим дотла.

Почему-то третий вариант пугал меня меньше всего.