Оторопев, гляжу во все глаза, как мой сын толкает Кирилла. “Мой защитник!” — бегло проносится мысль в голове, но ее тут же затмевает страх. Страх того, что мой мальчик стал свидетелем мерзкой сцены, которую не должен был видеть. Он не должен был узнать о том, что происходит. Но он не только узнал, но сразу принял мою сторону.

— Сынок, — бросаюсь к нему и обнимаю, чувствуя, что его всего колотит, да и меня тоже трясет, всё тело колошматит изнутри и снаружи.

Максим шумно дышит, похожий на маленького бычка, которой ярится на тореадора.

Кирилл недолго остается на полу, и упал он явно только от неожиданности. Молча вырастает глыбой над нами с сыном и смотрит яростным взглядом.

— Вон пошел! — рявкает на Максима, но тот даже бровью не ведет.

Он словно взял и повзрослел, и мне снова становится страшно, теперь уже за испорченную психику ребенка. Я машинально задвигаю сына за свою спину.

— Не впутывай его, — проговариваю четко, глядя в упор на Кирилла.

Его плечи слегка опадают, но лицевой нерв продолжает дергаться, и только это показывает, что он вовсе не такая бездушная машина, которой показал себя на похоронах. И в те моменты, когда перечеркивал прожитые наши семнадцать лет одним взмахом.

— А ты его не защищай. Вообще охамел — отца бить!

— За дело, — бухтит Максим, продолжая агрессивно дышать за моей спиной. — Не смей ее трогать.

— Ты еще будешь мне указывать! — ругается Кирилл. — Не дорос еще!

— Кирилл, перестань! — говорю строго, желая, чтобы вся эта кошмарная сцена прекратилась.

— Что я должен перестать? Он кто такой, чтобы руку на меня поднимать? Вырос — вперед, с песней в кадетский корпус или Суворовское. Там из него человека сделают, а не маменькиного сынка, который за юбку держится!

— Я не маменькин сынок! — сын не остается безответным. — И зачем мне вообще в Суворовское?

— Там хоть делом займешься, а не будешь штаны просиживать у компа! Только и знаешь, что в глаза долбиться со своими игрульками!

— Он не просто играет! Он еще и программы пишет!

— Да на хера это надо? — выплевывает муж с пренебрежением во взгляде. — Ему надо вместо этого семейный бизнес осваивать. Короче, всё.

Он проводит рукой по волосам, выдыхая несколькими шумными толчками.

— Закончили тут. Пойдемте к столу.

Вот что меня всегда бесило в Кирилле, так это высокомерное превосходство во всем. Значит, он решает, когда разговор окончен? Кто дал ему такое право?

— Я сказала, не пойду! — заявляю, да только тут же сникаю, пришибленная жестким оскалом супруга.

— То есть я непонятно объяснил, да? — короткий взгляд мне за спину. — Ты не уяснила, что будет. О сыне подумай.

Сглатываю и прикрываю глаза. Господи. Я не переживу этого всего. Так больно, словно кто-то кромсает меня наживую. И эти холодные, прямо-таки ледяные глаза Кирилла напротив. Взгляд, который вынуждает подчиниться.

По крайней мере сейчас.

Я разворачиваюсь к сыну. В его глазах полное непонимание с толикой страха. Но и безусловная поддержка, которая в эту минуту и позволяет мне выжить — дышать, двигаться, говорить. Если бы не его присутствие рядом, не его защита, я бы, наверное, просто упала на пол, убитая словесно этими двумя предателями.

Мужем и дочерью.

Что ж... Он предлагает поиграть в счастливое семейство? Поиграем!