Лика

Рафаэль и Стася. Вдвоём. На нашей кухне.

Нашей…

Больше нет никакого “нашей”. Всё стало чужим. Пустым. Всё было ложью.

И любовь этой девочки, которую я считала безусловной, дочерней. И любовь её отца.

Всё рассыпалось.

Вижу как заметив меня Рафа и Стася резко замолкают.

Как неловко. Как будто я помешала.

Стася отшатывается от Рафаэля, словно делала что-то предосудительное. Дергается, словно не знает как себя вести. Нервничает.

А Ростоцкий спокойно встает и выпрямляется, бросает на меня уверенный взгляд.

Я прохожу в кухню как ни в чем не бывало, я в своем доме, и мне нечего стесняться, да и в принципе в глубине души я понимаю, что меня абсолютно не интересует, о чем они здесь беседовали.

Меня вообще всё перестало интересовать.

Живу по накатанной, варюсь в непонятной апатии, а сейчас просто хочу попить воды, так что прохожу к крану, не глядя больше на падчерицу и Рафаэля.

— Я сейчас уйду, можете продолжать, — говорю равнодушным тоном.

— Мы уже закончили, — отвечает Рафаэль, — я ухожу, уже поздно. До свидания. Зайду завтра.

В ответ на его слова всего лишь жму плечами. Уходит — и ладно.

Уходит, приходит, пусть хоть проходной двор здесь устроят — меня это не волнует.

Ростоцкий внимательно вглядывается в мое лицо, и кажется, что хочет что-то сказать, но потом меняет свое решение и все-таки удаляется. Молча и почти беззвучно.

Когда эхо его шагов затихает, мы со Стасей остаемся в кухне вдвоем, в напряженной тишине. Я пью воду маленькими глотками, а она стоит напротив меня, и вид у нее потерянный. Так и вижу, что она хочет начать разговор, но не решается.

Ждёт, что начну я?

Вскидываю на нее вопросительный взгляд.

— Мам, — она наклоняется ко мне всем телом, вид просящий, — давай поговорим?

В голосе Стаси столько затаенного страдания и мольбы, что я приподнимаю бровь.

Как давно она со мной так не разговаривала…

Как давно она была маленькой отзывчивой девочкой, которая бежала ко мне с разбитыми коленками или с невыученными уроками.

Как давно была милым подростком, озабоченным проблемами с внешностью и мальчиками, которые не хотели быть похожими на героев сериалов, подростковой прозы и неведомых мне дорам!

Как давно она была милой девушкой, которая спрашивала совета по выбору одежды, радовалась подаренной модной сумочке, тихо рассказывала о парне, который подарил роскошный букет пионов…

Эта девочка, девушка куда-то исчезла, спряталась под маску надменной стервы, выросла и изменилась, и мне казалось, что к ней уже нет возврата.

И я тоже виновата в этом. В том, что пропустила превращение. В том, что допустила её дружбу с Кристиной. Позволила этой суке испортить мою чистую девочку…

Но вот она стоит передо мной и смотрит умоляющим взглядом, просит не о помощи, а просто о разговоре.

В эту минуту во мне что-то надламывается, я как будто начинаю оживать и чувствовать, но не хочу этого!

Не хочу!

Не хочу полноценных, ярких чувств, от них слишком больно!

Едва ты открываешь кому-то свое сердце — тот человек берет и пользуется этим, мнет и ломает тебя без зазрения совести.

Не допущу этого больше. Не дам больше никому доступ к своему сердцу.

— Хорошо, давай поговорим, — говорю с ней с прохладцей и вижу, как она неловко складывает на груди руки.

— Ты… так и не простишь меня, да?

— А должна?

Мы молчим. Вопрос повисает в воздухе. Стася отводит взгляд, зажмуривается, дышит тяжело, пытаясь справиться с эмоциями, потом опять встречает мой взгляд.

— Понимаю. Я вела себя… я вела себя ужасно, так… паршиво. Мы… мы с папой вели себя непростительно.

У меня даже нет сил, чтобы усмехнуться и как-то отреагировать.

— Я не хочу об этом говорить.

Обрываю ее, потому что не хочу слушать ненужные извинения.

Зачем они мне сейчас? Они уже ничего не изменят.

Раньше нужно было думать.

Всем нам надо было думать раньше.

— Извини. Просто я должна была это сказать. Что очень жалею о том, что с Крис связалась.

Качаю головой.

— Ты не поняла меня, Стася? — напряженно смотрю на нее. — Я не хочу говорить о Кристине, о твоем отце, о том, что ты встала на ее сторону… Не хочу.

Ну вот. Опять завожусь. А не хотела ведь. Беру свои эмоции под контроль.

Я холод, я лед, я ничего не чувствую.

Не простила, не забыла, но не хочу это пока обсуждать. Не готова.

И не знаю, буду ли готова в принципе.

— Хорошо, я… я поняла. Я просто хотела объяснить, о чем мы разговаривали с Рафаэлем.

— И о чем же?

— Я хочу перевестись в другой университет, на юридический, Рафаэль поможет. И ещё я… Хочу уехать в другой город. Не могу больше жить здесь.

Не может больше жить здесь.

Прекрасно.

Натворила делов — и в кусты?

Так, получается?

Во мне сейчас борются два начала.

Одно хочет с ехидством и злостью спросить у Стаси, почему она сбегает поджав хвост. А другое хочет надрывно, сквозь предательские слезы прокричать:

— И ты?! И ты меня бросаешь?!

Не говорю ни то, ни другое, я просто молчу в ожидании того, что Стася продолжит рассказывать о своих планах.

— Я уже всё узнала, переведут меня без проблем. Но я не могу просто так уехать и не объясниться с тобой. А еще… Просто хочу знать, как ты считаешь, я правильно поступаю?

— Если бы ты хотела знать мое мнение, то ты сначала бы со мной разговаривала, а уже потом просила бы покровительства Рафаэля, — замечаю резонно.

Стася мотает головой.

— Всё было не так. Просто у нас получилось слово за слово, мы вообще другое обсуждали. Об этом я тоже хотела с тобой поговорить. Я кое-что узнала, когда была в доме Крис, тогда… в тот день… Тогда когда мы узнали о гибели папы. Я кое-что услышала и поняла тогда, что эта сука из себя представляет, и я… я сделала запись.

— Запись чего?

— К Крис пришёл человек. Я и раньше его видела. Он приходил не часто и Кристина, она как-то всегда меня куда-то отправляла, чтобы мы не пересекались. Я ещё не понимала почему. Она всё объясняла, что это друг и коллега дяди Валериана, что они обсуждают дела, и мне это будет неинтересно.

Стася нервничает. И я понимаю, что она реально узнала и услышала что-то важное.

Вот только сейчас для меня это уже не имеет значения.

— Я слышала часть их разговора ещё когда папа был жив, тогда не поняла о чём они. Думала, что Кристина просто хочет, чтобы папа с тобой развёлся и женился на ней. Она всё время говорила как любит папу. Мне казалось тогда, что она искренняя. Что ей так плохо было в браке со старым Лозицким, он её унижал, бил…

— Прости, мне не интересны эти подробности. Это всё, что ты хотела сказать?

— Нет. Этот мужчина и Крис. Они замышляли убийство. Твоё убийство. И в этот раз, когда он пришёл… у неё была истерика, самая настоящая. Из-за гибели папы. Она говорила громко, кричала. А я удачно поставила телефон и сняла видео. Там всё слышно, она несколько раз по имени называла своего покровителя, они обсуждали столько всего! И про компромат, который собирали на Лозицкого и папу, и как им удалось расправиться с Валерианом, и как они заставили его переписать завещание, чтобы всё осталось ей. Мне всё удалось записать и уйти незамеченной.

— И ты передала запись Рафаэлю?

— Да. Я сразу подумала о том, что эту запись нужно отдать кому-то из тех кто тебя защищал… Надеюсь, эта сука Кристина удивится, когда окажется, что полиция знает обо всех ее преступлениях с ее же слов! — довольно усмехается Стася. — Никакой адвокат ей не поможет. Упрячут надолго за решетку или даже в психушку. Эта гадина пожалеет, что использовала меня!

В голосе Стаси вперемешку со мстительным злорадством проскальзывает детская обида, и я понимаю, что она реально верила в дружбу Кристины и ранена ее предательством.

Чем же это психопатка так расположила к себе мою дочь?

Как ей это удалось?

— Ты реально считала ее своей подругой? Почему, Стася?

Дочь молчит, опускает голову, слезы капают.

— Почему нужно было дружить именно с любовницей твоего отца? Неужели тебе мало других подруг, твоих сверстниц?

— Я… я тогда ещё не знала, что она любовница. Правда, мам. Она… мы ходили на вечеринки, она знакомила меня с мужчинами. Мне они казались достойными, красивыми, богатыми, с одним даже почти начался роман, но я быстро поняла, что он просто альфонс, живёт за счёт богатых женщин и девушек. Я… Тогда была почему-то не уверена в себе. Сейчас понимаю, сама же Крис меня закомплексовала. Что я выгляжу как монашка, что не умею себя подать, что мужа мне не найти и мужчину вообще то же… Что в моём возрасте стыдно быть девственницей…

Слезы стекают по её щекам.

— Мам, она на записи и обо мне говорила. О том, что у неё был план как использовать меня в её играх, если отец откажется быть с ней. Она планировала… хотела чтобы меня… в общем, чуть ли не в публичный дом поместить, или в эскорт отправить в Эмираты. Чтобы был ещё рычаг давления на отца! Я даже не подозревала, что она такая циничная, беспринципная сука!

И никто не подозревал! Увы… Ни я, ни Кирилл… Что говорить о юной, наивной девушке, которой голову вскружили!

И мне её жаль. Жаль Стасю. Острая боль пронзает.

Она ведь была моей дочерью! А я ничего не замечала? Почему? Почему разрешила ей переехать в город и жить своей жизнью? Это ведь тогда и началось. Мне казалось, Стася умная и распорядиться своей свободой и независимостью как надо. А Крис, оказывается, уже где-то поджидала её, чтобы испортить…

— Мама… Мамочка, прости меня, пожалуйста! Я так хочу всё исправить!

И я…

Я тоже хочу исправить.

Но разве можно исправить смерть?

Мне очень больно. И я на распутье. Не знаю, что делать. Не верю никому и ничему.

Пустота внутри.

Хочется умереть.

— Иди спать, дочь… поговорим завтра.

— Мама… прости меня… мама…

Я медленно иду в свою комнату. В голове стучат её слова. “Мама, прости. мама, прости… прости… прости…”

Не хочу никому ничего прощать. Я выжжена дотла. Я пуста.

Если бы можно было попасть в тот вертолёт.

Умереть.

Увы… скоро я узнаю, что жить мне всё-таки придётся.

Потому что жизнь не отпускает. Прорастая во мне.