Вот так просто? Достает оружие, целится? Мне кажется, что время останавливается. Всё тормозит вокруг. Как в кино, бывают там такие кадры, когда движения становятся плавными, тягучими, как будто люди и предметы движутся в киселе. Я не помню, как это называется, но сейчас у меня всё вот так. Всё внимание сфокусировано в одной точке. И эта точка — дуло пистолета Кристины.

Оно поднимается, направлено прямо на меня. Глухой хлопок.

А дальше наоборот, всё начинает лететь с немыслимой скоростью. Я куда-то падаю, потому что меня толкает Максим. Он кричит — “Мамочка”, все тоже кричат, в панике бегут кто куда, потому что хлопки продолжаются. Эта безумная стреляет.

Я не вижу, куда и в кого.

Я не чувствую боли.

Только пустоту.

Почему мы все раньше не догадались, что эта женщина больна? Почему ее не заперли в клинике? Кто ей помогает? Почему эта тварь чувствует свою безнаказанность? Она виновата в том, что погиб Кирилл! Именно она, Кристина.

Почему-то в моей голове сейчас эта мысль звучит так отчетливо. Зачем он сел в этот вертолет, зачем полетел? Вообще, все события последних недель нашей жизни так или иначе связаны с Крис, всё начало рушиться из-за нее.

Хлопки прекращаются, крики — нет.

Лежу зажмурившись, мне страшно.

Страшно открыть глаза и увидеть, как она в меня стреляет.

— Мама… мам… ты как?

— Максим? — узнаю голос сына, он взволнован. — Максим…

— Мам, ты цела?

Вроде цела.

— Анжелика? Лика, ты как?

Рафаэль? Откуда он здесь? Его же не было?

— Поднимайся, Энджи, всё закончилось.

— Закончилось?

— Да, Крис… Ее задержали, оружие у безопасников. Всё хорошо.

Хорошо?

Мой муж лежит в гробу. Разве может быть всё хорошо?

— Максим, с тобой всё нормально? — слышу в голосе Рафаэля волнение.

— Норм, чуть-чуть зацепило.

Зацепило? Мой сын ранен?

Быстро поднимаюсь, сажусь на полу, оглядываю сына, на черной форме не видно крови, но я вижу, что он морщится.

— Максим, ты ранен? Где? Куда она попала? Рафаэль, нужно “скорую”.

— Уже едут, тут есть еще пострадавшие.

— Как? Почему не проверили ее сумочку? Почему ей удалось пронести пистолет?

— Ее проверили, Лика. Видимо, она оставила его тут раньше. Это мы не смогли предусмотреть. Прости.

Прости? Он говорит — прости?

— Как вообще вы допустили, что она попала сюда? Или в этом и был план? Заставить ее говорить? Стрелять?

— Говорить — да. Насчет стрельбы, я же говорю, в ее сумочке ничего такого не было, поверь, ее шмонали, запись есть. Надо посмотреть по камерам, где она взяла эту игрушку. Или ей кто-то ее передал.

— Не важно.

— Как раз важно. У нее могут быть сообщники тут.

— Не слишком ли много сообщников для этой…

— Лика, надо успокоиться. Мы работаем.

— Хреново работаете. Кирилл погиб, Лозицкого она убила. Чуть не убила меня. Макс ранен.

— Мам, там царапина, правда.

Но я вижу бледное лицо сына.

Стася тоже сидит на полу, бледная как смерть. Смотрит так… Шепчет одними губами:

— Мама… мамочка…

У меня кружится голова. Мне плохо. Пытаюсь держаться, но не получается.

Ростоцкий рядом, поддерживает, помогает встать.

— Лика, нужно сесть на стул пока. Вам всем надо будет дать показания. Вы готовы?

— Сейчас точно нет. Мне нужно понять, что с сыном, потом я буду говорить хоть с богом, хоть с чертом.

— Тебе нужно просто сказать, что Кристина угрожала и ранее.

— Что теперь это изменит? Надо было раньше говорить! И в полицию обращаться раньше. Вообще всё нужно было делать не так. Просто все вокруг трусы! Испугались за свои шкуры. И Лозицкий, и Кирилл, все… И даже ты, Рафаэль… Тебе тоже было что терять? Почему вы, ты и брат Лозицкого так долго медлили, резину тянули? Довольны результатом? Идиоты. Интересно, как Лозицкому на том свете, не обидно? Мог бы сейчас жить. Пусть и в тюрьме. Хотя я сомневаюсь, что он бы туда попал.

Меня несет, режу правду-матку, не задумываясь о том, что рядом сын, он ранен, и ему вообще не стоит слышать мои откровения.

— Вас обдурила какая-то девка, тупая проститутка! Сделала таких крутых мачо.

— Лика, помолчи, ты не понимаешь…

— Конечно, куда мне понять! Я же баба. Но не такая же баба положила вас тут на обе лопатки, а? Ладно. Не важно. Плевать. Главное, чтобы ее заперли в психушке. Учтите, если ее выпустят, я сама ее пристрелю!

— Прекрасно, — мрачно финалит мое выступление Рафаэль. А Максим сжимает руку.

— Нормально, мам.

Нормально, да…

Стася встает, делает несколько шагов.

— Мам… мама, прости меня…

— Бог простит, — почему-то сейчас не могу ответить иначе.

Больно очень.

Больно.

Я думала, что моя жизнь рассыпалась тогда, когда я узнала об измене и предательстве дочери.

Нет. Она рассыпалась сейчас.

Кирилла нет в живых. Его не вернешь. Да я, наверное, и не стала бы возвращать.

Дочь… Пусть тоже учится на своих ошибках.

Мне тоже никого сейчас не жаль. Надоело быть всепрощающей.

Просто хочу покоя. Не бояться каждого шороха.

Не бояться за сына.

Врачи осматривают его рану. Хорошо, что он был в форме, сукно плотное, пуля черканула, оставила кровавый след. Есть еще пострадавшие. Одному из охранников Крис прострелила ногу. Еще одну женщину ранила — пуля застряла в мышце руки.

Мы даем показания. Рафаэль светит какой-то корочкой, называет себя моим адвокатом. Мне уже плевать.

Я только хочу знать, что Крис посадят! И надолго.

— Ты же понимаешь, Энджи, что Крис пешка? За ней стоит другой человек.

— Раф, ты уже задолбал постоянно это повторять. Если этот человек придет по мою душу — мне бояться нечего. Главное, чтобы Максим выжил. И… Стася тоже. Мне плевать на всё остальное.

— Тебе тоже надо выжить. Ты так не считаешь?

Киваю. Хотя в голове одна мысль — зачем мне жить? Жизнь превратилась в фарс.

Любящий муж оказался предателем, который изменял, оказывается, чтобы меня спасти. Хорошее спасение, ничего не скажешь.

Ничего не хочу.

Уже глубокой ночью, дома, спускаюсь в кухню, чтобы выпить воды.

Вижу Рафаэля, сидящего со Стасей…