— Ах да… — Мне тоже хочется доиграть спектакль до конца. — Кажется, тебе

чего-то не хватает, — оглядываю столовую. — Точно. Не хватает новой хозяйки дома и мамочки.

Кирилл, осознав, что я сказала, буквально багровеет от ярости. Он смотрит на меня волком, и мне должно быть страшно, но нет. Наступила другая стадия принятия. Отрицание мы успешно прошли, а теперь очередь гнева. Во мне растет ярость, которая наполняет новой силой для борьбы, потому что так просто я сдаваться не намерена. И безропотной куклой тоже не буду.

— Стася, оставь нас одних, — ледяным тоном приказывает Кирилл, а наша взрослая дочь только ведет плечиком.

— Ну папа, меня что, не будет на фотках?

— Я сказал, выйди! — он ударяет ладонью по столу, отчего звенят столовые приборы.

Стася, фырча, вылетает из столовой, и громкий топот ее ног постепенно удаляется.

Кирилл, смотрящий вниз, сжимает и разжимает ладонь, которую, наверное, отбил, и переводит на меня взгляд.

— Я просил тебя вести себя нормально. Непонятно объяснил?

Складываю руки на груди и вызывающе улыбаюсь.

— Да нет, на проблемы со слухом я не жалуюсь. И вроде не дурочка. Только не могу понять, на каких основаниях ты собрался отнимать у меня сына? И вообще — что я должна делать?

— Нет, ты дура. Просто дура, — гневно сжимает челюсти и окидывает меня недовольным взглядом, — не понимаешь, как должна себя вести жена такого человека, как я. Какая у меня власть и какое влияние.

— И правда, Кирилл Александрович, как-то я упустила, что стала вдруг тебе не ровней, что ты позволяешь себе такое поведение и унижаешь меня изменой!

— Упустила, — заявляет, не переубеждая меня, — не улавливаешь расклад. Политика — дело грязное, Лика, и это не женское дело. Совсем другие ставки, слишком высокие, чтобы размениваться на мелочи.

— То есть я стала мелочью?

— Ты только это уловила из того, что я сказал?

— Я только и делаю, — признаю с горечью, — что улавливаю. Ты же толком ничего не говоришь. Ты даже не извинился за то, что нагнул вдову своего наставника сразу после похорон!

— Перед кем? Перед тобой?

— Не перед Лозицким же, — смеюсь, и мой смех напоминает скорбный плач, только я не плачу.

Держусь. Ощущение, что в конце этого интерактивного спектакля, в котором я невольно участвую, меня всё же ждет финал, и он наконец всё объяснит.

Кирилл окидывает меня мрачным взглядом, на лице непроницаемое выражение, и только глаза светятся какой-то болезненной обреченностью, будто он и сам жалеет о том, что мне говорит. Но надо. Почему-то вынужден. Для чего-то надо говорить мне все эти гадкие слова и вести себя как последний мудак с женщиной, которую еще вчера обнимал с любовью.

— Я не буду за это извиняться. Это глупо и только унизит нас обоих. Я сделал то, что сделал. Но это ничего не значит. Развод тебе я не дам. А ты веди себя прилично, не взбрыкивай и просто занимайся своими делами.

— Прекрасно. Только вот одно непонятно. На каком основании ты не дашь развод? У нас нет рабства, у нас свободная страна, и запретить мне развестись с тобой не может даже президент.

— Лика, хватит нести бред. Если я сказал, что развода не будет, значит, его не будет. И лучше просто подчинись пока. И слушай меня.

— Пока? Что значит — пока? Пока я тебе нужна для чего-то? Пока ты не можешь меня устранить? Бред сейчас несешь ты, и я отказываюсь это понимать и в этом участвовать! И жить с предателем я не буду!

— Будешь. Если хочешь вообще жить.

Наверное, после этих слов я должна испугаться и сдаться, но почему-то именно сейчас мне не страшно и я настроена на борьбу.

— Ты мне угрожаешь?

— Я тебя спасаю.