Теперь же он был последним. И призыв был обращен к нему. Ведьма, точь-в-точь как в тех старых-престарых сказках, подстерегала его.

Он погрузился в прерывистый сон, но его преследовали видения – странные, безумные грезы о красоте, нежных руках и мелькании нагих тел, заставлявшие его вскакивать в холодном поту по дюжине раз за ночь.

Старая ВА 10 НА 56, которую он вопреки правилам всегда называл Ваной, принеся утреннюю еду, обнаружила его растрепанным и возбуждённым.

– Что случилось? – обеспокоенно спросила она: должность смотрительницы последнего мужчины налагала определённые обязанности. – Ты болен? Позвать врача?

– Нет, – отрезал он. – Мне просто нужна смена обстановки, Вана, только и всего. Давай съездим на побережье на день. Это место меня душит.

– Ладно, – проворчала она. – Хотя какой тебе прок сидеть и пялиться на волны – ума не приложу. Больше никто этого не делает. Но ты же чудак, – и, несмотря на свою ворчливость, в последних словах на её лице, выглядевшим так, словно вся душа давно была из него вытравлена, промелькнула тень скорби.

Подали машину, и они забрались внутрь: Вана – совершенно нагая, ибо с исчезновением пола исчезла и нужда в одежде, и мужчина, укутанный в длинную черную мантию, подобную тем, что носили для прикрытия старческой немощи.

Они мчались с головокружительной скоростью по широким, прямым бульварам, по обеим сторонам которых возвышались сверкающие небоскрёбы поразительной красоты. Всё вокруг было чисто – ослепительно, мучительно чисто, так что это почти сводило с ума. Не прошло и получаса, как он уже затосковал по пыли и полумраку музея.

Здесь не было дорожных пробок, шума или суеты – лишь упорная, неумолимая энергия, способная сворачивать горы, но не знающая, куда их потом девать. Сквозь прозрачные стены зданий мегаполиса он ловил отблески жизни мириадов рабочих, неистово трудящихся в идеально гигиеничных условиях, залитых живительным ультрафиолетом, пропускаемым хрустальными стенами в полной мере. Он поймал себя на том, что хватает ртом воздух, словно бегун в ночном кошмаре, и проклинал свою глупость: он всегда так реагировал, когда его везли через промышленный район.

Наконец они проехали между двумя строениями тысячефутовой высоты и внезапно оказались на открытом пространстве. Здесь не было ни пригородов, ни окрестных ферм. Город оборвался резко, как удар грома, и возвышался позади них, словно груда бриллиантов.

Вана подалась вперёд и нажала серебряную рукоятку. В хвосте машины мягко закашлял ракетный двигатель. Аппарат поднялся в воздух и с головокружительной скоростью понёсся над пустынной местностью. Затем, под её умелым управлением, он опустился на землю – на залитый солнцем, поросший деревьями холм у самого моря.

Со всех сторон простиралось невыразимое запустение: раса давно забросила невыгодную обработку почвы и перешла исключительно к преобразованию неорганической материи в органическую пищу. Окрестности были столь же дикими и заброшенными, как и в те забытые дни, когда сэр Уолтер Рэли[1] впервые ступил здесь на берег.

Не покидая поля зрения своей бдительной опекунши, М-1 бродил по пляжу или плавал в теплых водах Атлантики. Теперь, когда не было зрителей, он отбросил скрывающую его мантию и, избавившись от напряжения, царившего в городе, резвился в теплых солнечных лучах, точно ребенок.

В полдень он проглотил несколько пищевых таблеток и, устав после утренней прогулки, уснул под массивным дубом.

Его разбудило тихое шипение рядом с ним.

Открыв глаза, он увидел девушку, с которой встретился прошлой ночью при луне.

– Тсс! – прошептала она. – Твоя нянька спит.

– Как ты здесь оказалась? – ахнул он.

– Я в отпуске, – хихикнула она. – Мои сопровождающие ищут меня в лесу.

– Ты следила за нами, – обвинил он её.

Она кивнула, и её лицо слегка порозовело, что озадачило его, но заставило сердце биться чаще.

– Я слышала, как вы обсуждали поездку, так что я весьма кстати приболела и предложила отправиться в те же края.

– Слышала? – недоумённо переспросил он.

– Ну, да. Или считала твои мысли… или что-то в этом роде. Телепатия, понимаешь ли?

– Но почему ты… вообще существуешь? – начал он, разглядывая ее гибкое, грациозное тело. – Я имею в виду, почему ты жива?

– О, я – аномалия развития, как и ты, – ответила она, и, как ни странно, в ее голосе не было ни капли стыда.

Напротив, решил он, что она гордится тем, что отстала от своего века на сотню тысяч лет.

– Видишь ли, пока я была ребенком, они считали меня нормальной, – добавила она. – А потом, когда я «испортилась» … – ну, ты же знаешь их ужас перед убийством живых существ.

– Ты работаешь? – спросил он, помня о всеобщем законе.

– О, иногда, – кивнула она, усаживаясь рядом с ним. – Понимаешь, «они», – он заметил, что она говорит о соплеменниках так, будто упоминает низший вид животных, – они в значительной степени утратили способность различать цвета. Поэтому я очень ценна на пищевых фабриках: там цвет предметных стекол имеет огромное значение для процесса ионизации.

– А почему, – внезапно спросила она, поворачиваясь к нему, – ты торчишь в этом затхлом музее?

– Почему, – ответил он, – ты торчишь на пищевой фабрике? Потому что некуда бежать.

– Разве? – насмешливо переспросила она.

– Да, ты могла бы убежать, – признал он, – но что потом? Вдали от пунктов распределения пищи ты умрешь с голоду через две недели. Что бы ты ела? – потребовал он ответа; его раздражение росло при виде её снисходительной улыбки. – Жуков? Траву? Животных? – одна мысль об этом последнем едва не заставила его задохнуться от ужаса.

– Ну да, – безмятежно признала она и, к его неописуемому ужасу, принялась срывать с куста темно-красные ягоды и отправлять их в рот.

– Прекрати! – вскричал он, схватив её за руку. – Это тебя убьёт! Ты же должна знать, что человеческий желудок атрофировался за тысячи лет питания концентратами.

– Мой – нет. Я уже пробовала эти ягоды. И твой – тоже нет. Ты забываешь, что мы родились не в своё время. Конечно, эти… живые ископаемые, – она пренебрежительно кивнула в сторону лежащей Ваны, – умерли бы. Но не мы! Попробуй.

Она вложила ему в руки гроздь спелых ягод.

Сомневаясь, он всё же подчинился. Его рот, не знавший ничего, кроме таблеток и жидкостей, странно перекосило. Но, подстегиваемый её примером, он не сдавался. Давно бездействовавшие слюнные железы медленно включились в работу. Челюсти, не привыкшие жевать, начали ныть. Но вскоре чувство тепла и благости разлилось по всему его телу. К нему вернулось давно утраченное пятое чувство – чувство вкуса.

– Музыка, – пробормотал он. – Это как музыка внутри тебя.

Он потянулся за еще одной гроздью ягод.

– Не торопись, – рассмеялась она, ловко уворачиваясь от его руки. – Не забывай, это твой первый раз. Тебя и так, скорее всего, будет мутить.

Во время разговора они невольно повысили голос, и Вана заворочалась во сне.

– Тсс! – прошептала его спутница. – Увидимся в ночь следующего дня отдыха. Прощай.

Точно тень, она скрылась среди деревьев прежде, чем опекунша успела протереть свои старые глаза и сесть.

– Чем это ты тут занимался, пока я спала? – разворчалась та, вскакивая на ноги.

Вана была очень деятельной, несмотря на то что почти достигла предела своей полезности и через несколько лет должна была покинуть сей бренный мир в летальных камерах.

– Пойдем. Пора возвращаться, – сказала она, набрасывая на его плечи траурную мантию. – Солнце садится. Залезай в машину.

Побег! Эта мысль, не такая уж новая, захватила его, пока они мчались домой под вечерним небом. Можно ли жить так, как живут птицы и животные? Он был очарован этой идеей.

Затем, словно в ответ на его вопрос, ужасная резь в животе скрутила его – пищеварительный тракт, не привыкший к твердой пище, восстал против ягод. М-1 корчился в муках, чувствуя ужас приближающегося конца. К счастью, Вана находилась в кабине управления и не видела ничего из того, что происходило позади.

Но он не умер. Боли утихли, оставив его обессиленным и покрытым холодным потом. Стоит ли свобода такой цены? Он задался этим вопросом.

В течение следующих десяти дней он рыскал по самым потаенным уголкам музейной библиотеки и, по воле случая, наткнулся на книгу под названием: «Натуральная пища. Предупреждение об опасностях». Написанная в те времена, когда концентрированное питание только вошло во всеобщее употребление, она предостерегала отступников, склонных к чревоугодию, о страшной каре, которая постигнет любого, кто вкусит растительную или животную пищу. Однако сам того не желая, автор то и дело давал намеки на способы приготовления этих отвратительных яств. М-1 читал и запоминал.

Наступил очередной день отдыха, принесший с собой привычную толпу изнуренных работниц, пришедших поглазеть на его хрустальную клетку. Но он больше не завидовал им. Больше не ненавидел себя. По правде говоря, он вообще не думал о таких вещах. Он думал лишь о наступающей ночи.

Его ужас перед ведьмой-атависткой был забыт. Подсознательно его разум заключил союз с её разумом. Они стали единым целым, сражающимся против чуждого мира.

Наконец наступила темнота. Поужинав, он, избегая встречи с Ваной, прокрался в парк, облачившись в свою черную мантию, и стал ждать. Почти сразу же в его руку скользнула мягкая и сильная ладонь.

– Чары действуют, – раздался знакомый смеющийся голос. – Ведьма тебя заколдовала. Разве я не говорила, что сбежать – это просто.

Они остановились и посмотрели друг на друга в свете луны, только что миновавшей зенит. Волна нежности и восхищения захлестнула его. Он неловко сжал обе её руки в своих.

– Ты совсем другая, – пробормотал он в изумлении. – Из-за тебя мне здесь как-то странно. – Он постучал себя по груди. – Будто слезы, – запинаясь, подбирал он слова, – и солнечный свет, и цветы.

Она улыбнулась и, наклонившись вперёд, нежно коснулась губами его губ. По его телу прошёл разряд – словно от динамо-машины. Он отпрянул, как от удара, но затем снова приблизился.

– Что это было? – глупо спросил он.

– Поцелуй, – ответила она.

Сквозь длинную аллею вязов – точь-в-точь таких же, что украшали парки, когда мир был еще юн, – они вышли на залитые светом прожекторов улицы.

Они не привлекали к себе особого внимания. Несколько человек, встреченных ими на пути, в знак уважения сложили руки на груди. Из-за надвинутых капюшонов и медленной походки М-1 и его спутницу легко можно было принять за Старейшин или Законодателей, поэтому их никто не останавливал.

Ибо, хотя всеобщий закон гласил, что каждый обязан войти в камеры с летальным газом, как только перешагнет предел полезности – то есть когда больше не сможет выполнять двенадцатичасовую норму труда, – исключение делалось для законодателей и командиров рабочих отрядов, которые, как предполагалось, сохраняли интеллектуальные способности и после увядания физических сил.

Эти счастливчики жили до самой естественной смерти.

Но они ходили в длинных черных мантиях, чтобы не пробуждать зависти у тех, кто был обречен умереть гораздо раньше.

– Какой у тебя номер? – внезапно спросил М-1, когда они вышли на длинную крытую улицу, по обеим сторонам которой располагались огромные склады и гудящие фабрики.

– Мое имя – Ева, – ответила она с улыбкой. – Я сама себе его дала. А номер свой я забыла.

В нем шевельнулось смутное воспоминание о каком-то древнем мифе.

– Первая женщина? – задумчиво произнес он. – А я – последний мужчина. Странно!

Он почувствовал на себе ее насмешливый взгляд.

– Я буду звать тебя Адамом, – тихо сказала она.

– Но это было бы неправильно, – запротестовал он. – Ведь Адам был первым мужчиной, разве нет?

Она лишь рассмеялась в ответ.

Они вошли под своды колоссального строения, растянувшегося вдоль улицы на тысячи футов.

– Куда мы идем? – спросил он.

– Это тысячный блок пищевой фабрики, – объяснила она. – Я здесь работаю. Ты когда-нибудь видел улей изнутри?

– Только на картинках, – ответил он. – Мне никогда не разрешали заходить на фабрики.

Они шли по длинному коридору, двери которого вели в бесконечные помещения, наполненные гулом чудовищных машин. Однако здесь и там попадались простаивающие помещения, где машины были покрыты слоем пыли.

– Эти машины сломаны, – пояснила она. – Механики забыли, как их чинить.

Они шли дальше – сквозь лабиринты туннелей, под подвесными мостами и по головокружительным галереям, с которых открывался вид на безостановочно работающий тружениц.

– Упадок, – внезапно произнесла она. – Посмотри вокруг: он повсюду, несмотря на все их отчаянные усилия. Видишь? – Она указала на огромную мельницу: её сита были изорваны в клочья, а шестерни заржавели от векового бездействия. – Мир умирает. Скоро – быть может, через несколько тысяч лет, когда эти почти совершенные механизмы окончательно разрушатся, – он будет мертв.

– И мы с тобой тоже будем мертвы, – с горечью отозвался он.

– А мир достанется животным, птицам и насекомым. О, какая жалость… Живая гробница!

– Но я думал, мир достиг совершенства, – недоумённо сказал он. – Что все великие тайны жизни раскрыты, что жизнь движется плавно, как идеально настроенная машина.

– Так они говорят, – ответила она, – чтобы скрыть весь этот ужас. Но машина не вечна, а они забыли так много, так бесконечно много!

Снова выйдя на улицу, они ступили на одну из скоростных движущихся платформ, давным-давно вытеснивших неуклюжие трамваи и надземки, и помчались на бешеной скорости сквозь самое сердце города.

– Куда теперь? – спросил он.

– На фабрику рождения, – невозмутимо ответила она.

Он ахнул, и в нём вновь шевельнулся прежний страх перед ней.

– Но ты не посмеешь! – вскричал он, хватая её за руку. – Вспомни закон: «Ни один атавист под страхом смерти не должен вступать на территорию фабрики рождения».