— Арья… — Он шагнул ко мне, и я инстинктивно отпрянула.

— Ты погубил меня, ты превратил меня в то, чем я не являюсь! Я потеряла всё… я… я потеряла всё… Слёзы хлынули по лицу, и я внезапно почувствовала, как силы покидают меня.

Я рухнула на колени, хватаясь за горло. Я не могла дышать — по крайней мере, так казалось, потому что я понимала: всё это плод моего разума. Он обманывал меня. Я могла дышать, но у меня не получалось.

Он мгновенно опустился на колени у меня за спиной и обхватил своими руками, заключая в объятия. Положив одну ладонь мне на волосы, а другую на спину, он прижал меня к своей груди и крепко держал, нежно поглаживая.

— Дыши со мной. Я чувствовала, как его грудь, к которой я прижималась щекой, раздувается на глубоком вдохе, а затем он медленно выдыхает. — Вдох и выдох. Плавно.

Я последовала его примеру, и постепенно почувствовала, как спазм в горле отпускает, снова пропуская воздух.

Его рука продолжала гладить мои волосы. — Умница, вот так. Спокойно.

Я спрятала лицо у него на груди, не в силах вынести его взгляда. Но он не протестовал — напротив, сжал меня ещё крепче.

— Это была просто паническая атака, — прошептал он. Мне показалось, что он дрожит, но я не была в этом уверена. — Дыши и плачь сколько влезет, Арья. Так ты вспоминаешь, что ты жива. Боль делает тебя живой.

— Я хочу только… покоя. Почему я не могу его получить? — пробормотала я надломленным голосом.

Он не ответил. Те, кто познал истинную горечь боли, знают: у неё никогда нет чёткой причины. Невозможно понять, почему это выпало именно нам, но это случилось. И мы ничего не могли с этим поделать. Болью нужно просто переболеть, и однажды она умрёт вместе с нами. Но она не уходит и не приходит по приказу. Иначе она бы ничему нас не научила.

— Ты понятия не имеешь, сколько раз за эти годы я пытался покончить с собой, даже зная о «даре» богов, — заговорил он спустя долгое время, когда я уже решила, что тишина будет сопровождать нас до тех пор, пока я окончательно не успокоюсь. — Я четыре долгих года каждый божий день пил тот же яд, что использовал на тебе. Я надеялся, что то, что убило тебя внутри, сможет убить и меня. Не сработало.

У меня перехватило дыхание, но я не ответила.

Его рука продолжала ласково перебирать мои волосы. — Я понял, в чём моя самая мерзкая черта, когда осушил первый бокал: тогда я был готов на всё, чтобы отомстить отцу. Был готов даже подвергнуть тебя опасности, лишь бы ты не узнала правду — я до смерти боялся, что ты меня бросишь, что не поймёшь мой выбор, — прошептал он. — Вместо этого я убил тебя собственными руками. И понял это слишком поздно.

Я по-прежнему молчала: я не знала, что сказать. Он, казалось, и не ждал ответа — ему просто нужно было выговориться.

— Знаешь что, Арья? Эта жизнь создана для того, чтобы ранить нас. Она создана, чтобы быть нам тесной. Мир делится на две части: на то, что причиняет нам боль, и на то, ради чего стоит эту боль терпеть. Вот и всё.

Я подняла голову как раз в тот момент, когда он отвёл глаза, отрешённо глядя куда-то вглубь сада стеклянным взором.

— Мир, любовь моя, к сожалению, весь умещается в этом. И больше ничего нет.

ГЛАВА 10

Арья

Моя жизнь превратилась в петлю, которая, казалось, никогда не закончится. Каждый новый день был точной копией предыдущего; время будто застыло.

Но хуже всего было по ночам, когда разговоры стихали и тишина становилась громче любого крика. Когда солнце садилось, и луна заливала комнату мягким светом — ровно настолько, чтобы я могла часами пялиться в потолок. Именно в эти часы я чувствовала себя по-настоящему одинокой. Одна против всего мира.

Об этом я и думала сегодня днём, переодеваясь после уроков. Я рассеянно коснулась цепочки, которую носила уже несколько дней. Это была простая серебряная подвеска с одиночным камнем, ярко выделявшаяся на моей теперь уже бледной коже. Я нашла её на кровати однажды утром, вернувшись с завтрака. Я спросила Данталиана — а я сразу поняла, что это от него, — зачем он это сделал. Он ответил, что это обычное дело между партнёрами: Нефилимы дарят такие украшения как символ их «связи».

Правда, когда я спросила об этом Хани через пару дней, она ответила, что понятия об этом не имеет и никогда не получала ничего подобного от Мелвилла. Я не стала копать глубже. Я слишком устала следить за ним и его поступками.

Последние дни мы игнорировали друг друга, и его это, кажется, ничуть не задевало. Он лишь приказал мне больше не влипать в истории и не искать приключений на задницу. Этому я и следовала. Ну, почти. Я продолжала нарушать правила, просто делала это втихую.

Например, я наотрез отказывалась мыться в общих душевых общежития. Хани помогла мне разузнать о правилах для партнёров — вещах, которые нам запрещено делать в одиночку, без их надзора. Душ как раз входил в этот список. Судя по всему, Денхолм не хотел допускать даже малейшего риска контакта между партнёршей и каким-нибудь другим парнем. Мне ещё предстояло понять, в чём причина этой фиксации — страх нежелательной беременности или что-то посерьёзнее.

Хани была так добра, что притащила мне губку, которую украла со склада, чтобы я могла мыться, не заходя в душевые. Она сказала, что ворует вещи не в первый раз и делает то же самое для партнёрши Нивека. В свободное время, подальше от любопытных глаз, которые могли бы настучать директору, я проводила время с Кирианом. Выяснилось, что у нас много общего — например, любовь к книгам. Это было даже приятно.

Внезапный стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Я выругалась, пряча губку в ящик, где лежали аксессуары для волос.

— Что ты забыла? — спросила я, открывая дверь в уверенности, что там Химена. Но я ошиблась.

Яростный взгляд янтарного цвета впился в мой. Данталиан стоял в коридоре, скрестив руки на груди. Его глаза скользнули по моей коже, всё ещё влажной, и задержались на спортивном топе. К моему несчастью, он был слишком умён, чтобы не понять.

Он оттолкнул меня плечом, ворвался в комнату и с грохотом захлопнул дверь, решительно направляясь к ванной. Тихо матерясь, я в панике бросилась за ним. — Да куда ты прёшь?! Как ты смеешь входить в нашу комнату без приглашения?!

Он проигнорировал меня, перерывая всё в маленькой каморке. Ему не потребовалось много времени, чтобы найти то, что он искал: губку. Всё ещё мокрую. Я открыла рот и тут же закрыла, не зная, что сказать. Он выпрямился и испепелил меня взглядом. — И это твой способ «не искать проблем»? Нарушать правила втихую, надеясь, что никто не узнает?!

— Я не делаю ничего плохого…

— Ты думаешь, я не знаю?! — перебил он, срываясь на крик. — Думаешь, я не в курсе, что ты моешься этой грёбаной краденой губкой у раковины, лишь бы не идти со мной в общую душевую?! Думаешь, я недостаточно тебя знаю, чтобы раскусить твои трюки, или что ты единственная, кто до такого додумался?!

— Да, это правда! Я занимаюсь этим уже неделю! Потому что мысль о том, что ты будешь пялиться на меня в душе, как на заключённую, мне противна! — выпалила я.

— Ты хоть представляешь, что с тобой будет, если Денхолм об этом узнает?!

— Плевать мне!

— А мне — нет! — рявкнул он, и его голос эхом отразился от стен.

Я скрестила руки на груди. — Если ты думаешь, что я прогнусь под его волю и правила — а значит, и под тебя, — то ты меня недооцениваешь.

Он тяжело дышал, глядя на меня несколько секунд и что-то обдумывая. Затем резко схватил меня за руку и потащил за собой. Я упёрлась ногами в пол, пытаясь остановиться. — Куда ты меня тащишь?!

Он обернулся: — Пошевеливайся, — прорычал он мне в лицо.

— Нет!

— Хочешь по-плохому? — Его дыхание стало прерывистым. — Значит, будет по-плохому.

Прежде чем я успела сообразить, он наклонился, обхватил мои ноги и грубо закинул меня на плечо, как мешок картошки. Я попыталась брыкаться, но получила увесистый шлепок по заднице, от которого невольно взвизгнула.

— Сиди смирно, — буркнул он, шагая одному богу известно куда.

— Немедленно отпусти меня!

— Нет. Пора тебя научить дисциплине.

— «Дисциплине»? Кому — тебе?!

— Мне. — Он снова шлёпнул меня, заставив возмущённо рыкнуть. — Поверь, лучше это сделаю я, чем кто-то другой.

Фрустрированный стон вырвался у меня из груди. — Ненавижу тебя! Я принялась колотить его кулаками по спине, но на каждый удар он отвечал шлепком по моей заднице. Я подняла голову и узнала коридор — тот самый, между двумя блоками общежитий.

Сердце замерло: он тащил меня в душевые. Он выбрал самую дальнюю кабинку и закрыл дверь на ключ. Наклонившись, он поставил меня на ноги — уже более осторожно, — затем снял пиджак, повесил его на дверь и остался в одной белой рубашке, которая облегала каждый мускул.

Когда он протянул руки ко мне, пытаясь раздеть, я сопротивлялась изо всех сил. — Даже не думай!

Он обхватил мои тонкие запястья одной своей ладонью — она была вдвое больше моих, — чтобы другой расстегнуть мою рубашку, но я не позволяла. Я не хотела, чтобы он увидел то, что я не показывала ещё никому. То, от одной мысли о чём мне становилось дурно. Я извивалась и кричала до тех пор, пока он не понял: паника в моем голосе — настоящая. Я не просто ломалась.

— Блядь, Арья! — выругался он в полный голос, отпуская мои руки. Вместо этого он упёр ладони в стену по обе стороны от моей головы, прямо по щербатой плитке душа.

Он глубоко вдохнул, и его дыхание коснулось моих губ — настолько близко мы были. Данталиан закрыл глаза. Я потихоньку начала приходить в себя, успокаивая дыхание.

Когда внезапная струя воды ударила мне в макушку и волосы намокли, прилипая к коже, я поняла: он решил сменить тактику на менее агрессивную, подстраиваясь под мои чувства. Через пару минут я вымокла до нитки. Его волосы тоже были мокрыми и казались ещё темнее, чем обычно.

— Для двух людей, которые так сильно друг друга ненавидят, как ты говоришь, нам обоим сейчас довольно комфортно, — произнёс он почти у моих губ.

Пока я пыталась собрать в голове хоть сколько-нибудь внятную фразу для ответа, я заметила, как его глаза внезапно потемнели. Я проследила за его взглядом: под водой моя белая рубашка стала прозрачной, обнажая чёрный бюстгальтер и мягкий изгиб груди — куда более пышной, чем четыре года назад.

Я откашлялась, пытаясь вывести его из транса, в который он впал. Он тряхнул головой, будто прочищая мысли, и взял гель для душа с хлипкой полки на стене. Он открыл его, собираясь налить мне в ладонь, но я его остановила.

— Что ты делаешь? — прошептала я.

— Моются не только водой, знаешь ли.

Я вздохнула, закатив глаза. — Я не об этом. Зачем ты приволок меня сюда так грубо, если теперь позволяешь мыться самой? Почему ты в одну секунду ведёшь себя так, а в следующую — совсем иначе?

— Потому что, не стань я тем подонком, за которого ты меня принимаешь, ты бы меня не слушалась. И ты сама это знаешь.

Он налил мне на ладонь приличную порцию геля для душа и поставил флакон на место.

— Ты меня не слушаешь, не повинуешься даже тогда, когда это ради твоего же блага, ты со мной не разговариваешь. Такое чувство, что я противен тебе больше всех на свете.

Смешок, сорвавшийся с его губ, был каким угодно, только не весёлым.

— Ты мне не противен. Совсем нет. И я тебя не ненавижу. Просто я не выношу твоего присутствия.

— Почему? — прошептал он. — Просто… почему?

Я отвела взгляд.

— За то, что ты сделал. И за то, что ты заставил меня ненавидеть саму себя — за то, что я не слушала, что о тебе болтали раньше.

Он отступил на шаг. Я успела взглянуть на него и увидеть, как он прячет боль за маской холода и отчуждённости.

— Что ж, советую поскорее занять очередь: список тех, кто думает так же, довольно длинный.

Движимая какой-то странной силой, я протянула руку, чтобы смахнуть каплю, которая скользила по его щеке, точно слеза — из тех, что никогда бы не проступили в его глазах. Даже если бы его терзала вся боль этого мира.

Но он отпрянул прежде, чем я успела коснуться его кожи.

— Нет.

Я нахмурилась.

— Нет?

— Не трогай меня.

— Теперь ты строишь из себя обиженного?

— Я не касался тебя четыре года, Арья. Не так. Не с той нежностью, не с той лаской человека, который касается, потому что не может иначе.

Он отвёл взгляд.

— Послушай меня: не буди лихо, пока оно тихо. Не дразни спящую собаку.

— А не то что?

Его голос упал до почти чувственного шёпота:

— «А не то»… тебе не на что будет жаловаться, если он сделает кое-что похуже, чем просто укусит.

— Брехливая собака не кусается… так говорят.

Я скрестила руки на груди.

Он откинул голову и рассмеялся, а затем посмотрел на меня с лукавой усмешкой.

— Вот это — та Арья, которую я знаю. Рад её видеть время от времени.

Я поморщилась, почувствовав, как на мгновение кольнуло в груди.

— Как бы то ни было, Арья, всё нужно заслуживать. Когда начнёшь вести себя хорошо, возможно, получишь нечто большее, чем просто совместный поход в душ.

— Я никогда не буду вести себя хорошо. И с чего бы мне этого хотеть?

Он открыл дверь душевой и вышел, бросив на меня взгляд через плечо.

— Есть большая разница между тем, чтобы быть моей партнёршей, и тем, чтобы быть моей. Надеюсь, однажды ты окажешь мне милость и позволишь доказать тебе, в чём именно она заключается.

Он закрыл дверь, но его хриплый, громкий голос всё равно был отчётливо слышен.

— Жду тебя здесь, снаружи, — объявил он, пока я стаскивала с себя мокрую, прилипшую к телу одежду. — Если будешь паинькой и сделаешь, как я сказал, я, так и быть, сделаю тебе укладку. Она не будет такой роскошной, как моя, но мы попробуем.

Я послала его куда подальше.

И он снова рассмеялся. Второй раз… меньше чем за пять минут. Это был рекорд.

ГЛАВА 11

Арья