Несмотря на все свои чувства к Алехандро сначала я жила с постоянным фоновым страхом «а вдруг монстр вернётся». Это был не панический страх подвала, а тихое, холодное ожидание: «Сегодня он добрый. А завтра?»

Конкретно я боялась, что он снова закроет дверь на замок (даже если дверь изнутри открывалась без ключа), поэтому первые месяцы я всегда знала, где лежит мой паспорт и деньги. Боялась, что он снова возьмёт меня силой: секс был — но всегда с моего явного согласия. Если я говорила «не сегодня», он просто обнимал и засыпал. Но я всё равно напрягалась, пока не убедилась, что это правило работает 100 % времени.

Mаленький перочинный ножик, с которым я приехала, я положила в ящик прикроватного столика. Он видел это. Не сказал ни слова. Но знал. Однажды ночью, уже в середине января 2033, он тихо встал, открыл ящик, посмотрел на ножик, закрыл его и вышел на террасу. Я проснулась от лёгкого шороха и увидела его через приоткрытое окно: он стоял под звёздами и плакал. Тихо, без звука, плечи дрожали.

Утром я спросила прямо. Он опустил голову и сказал едва слышно:

— Аня... я видел ножик. Знаю, где он лежит. Я не боюсь, что ты меня ударишь. Но то, что ты всё ещё так меня боишься, что тебе нужен ножик рядом, чтобы спать спокойно. Это... больнее всего.

Я заплакала, обняла его крепко и шепнула:

— Але... я уже не боюсь тебя так сильно. Но ножик был со мной, когда я ехала к тебе. Он теперь как талисман.

Перелом случился постепенно: через полгода я перестала проверять паспорт каждую ночь. Через 8 месяцев — перестала вздрагивать, когда он неожиданно входил в комнату. А ножик мы вместе переложили его в красивую деревянную коробочку, которая теперь стоит на полке в гостиной. Он стал своеобразной семейной реликвией.

Это был не момент. Это был результат ежедневной работы: его — доказывать, что он другой, моей — позволять себе верить.

Восемь месяцев я жила с оглядкой. Но жила. И это уже была победа.

Вспышки воспоминаний — это самое тяжёлое наследие подвала. Они приходили внезапно. Как удар. Не воспоминания, которые я вызываю сознательно, а тело вспоминает. Само.

Когда приходит такая вспышка — сердце колотится. Дыхание сбивается. Дрожь. Пот. Иногда — тошнота. Руки холодеют. Мир сужается — как в клетке. Плачу. Кричу иногда. Или замираю. Гроза и молния напоминают о токе. Вода по телу в душе — как принудительное мытье во время подвала. Раньше была паника в душе. Теперь — редко. Темнота — ночь в подвале. Раньше всегда спала с ночником. Теперь — могу без. Запахи — металл (клетка), его пот, одеколон. Раньше — тошнило от похожего.

Но самым сильным триггером теперь, в Асунсьоне, в первое время после приезда было присутствие его самого. Не внезапная паника, а тихий холод внутри, когда он входил в комнату неожиданно, или просто сидел рядом слишком близко. Руки те же, голос тот же, запах — и вспышка: подвал, цепь, ток, полное унижение, абсолютный контроль. Сердце колотилось, дыхание замирало, слёзы текли сами собой.

Март 2033 года был одним из самых тяжёлых месяцев в моей жизни после побега. Мы жили вместе уже три месяца. Я приехала в декабре, и первое время всё было очень хрупко, осторожно, почти как хождение по тонкому льду. Алехандро был невероятно бережным — ни разу не повысил голос, не сделал резкого движения, всегда спрашивал разрешения обнять. Но внутри меня всё ещё бушевала буря.

Я уже начала чувствовать, что могу остаться. Что между нами появляется что-то настоящее. Но одновременно меня накрывало волнами паники и сомнений. Особенно сильно — в марте.