Всё началось с того, что я перестала есть вообще. Пять дней подряд я только пила воду и лежала лицом к стене. Он приносил еду — я не прикасалась. На шестой день я уже не могла встать.

Утром 30 апреля — на 155 день моего плена — он вошёл в подвал, посмотрел на меня, потом на нетронутую тарелку. Впервые за всё время в его голосе не было ни раздражения, ни удовольствия. Только усталость. Он присел рядом, взял меня за запястье — пульс был еле-еле.

Сказал тихо: «Ты умрёшь здесь через два-три дня. Я это вижу.»

Я не ответила. Сил не было даже на ненависть.

Он молчал ещё минуту. Потом встал, вышел и вернулся с одеялом, тёплым, мягким — тем самым, которое раньше забирал «за плохое поведение». Завернул меня, поднял на руки и вынес наверх. Сначала — в ванну. Посадил в тёплую воду, держал меня, пока я не перестала дрожать. Говорил что-то бессмысленное, почти ласковое.

Потом вытер, отнёс в спальню и положил в кровать. Поставил капельницу с глюкозой (он умел). Три дня я лежала в полубреду. Он не отходил. Кормил с ложечки. Менял бельё.

На четвёртый день я впервые открыла глаза и спросила:

— Зачем ты это делаешь?

— Если ты умрешь, то всё кончится — ответил он — а я не хочу, чтобы всё кончилось.

Наверху игра продолжилась. Но уже по-другому. Иллюзия нормальной жизни — новая клетка.