Глава 9

Балерина

Ее звали особенно – Магда. Белокожая, черноволосая, с высоким пучком на голове и струйками локонов вдоль щек. Щеки – впалые, скулы – выпирающие, высокие. Глаза – голубые. Рот – огромный, алый. Когда она говорила, был виден весь ряд моляров, вплоть до зубов мудрости. Когда смеялась – обнажала весь череп до затылка. Так, по крайней мере, казалось Павлику. Магда служила балериной в «Стасике» – театре имени Станиславского и Немировича-Данченко. Из того, что она рассказывала отцу, Павлик понял: танцует она не просто в «кордяке», а уже корифей, исполняет партии в двойках-тройках, почти солистка.

– Мам, а что такое «кордяк»? – спрашивал Павлик ночью Веру. – У папы новая натурщица. Балерина.

– Не знаю, – обнимала она еще окольцованного корсетом сына, массируя ему шейку и плечики. – Может, кордебалет? Когда много-много балерин сзади сцены скачут.

– Как конница Александра Македонского? – попытался представить Павлик, одинаково не видевший наяву ни конницы, ни балета.

– Типа того, – отвечала мать, проваливаясь в сон.

Магду Павлик не смущал. Балерина сама могла смутить кого угодно. Когда она раздевалась, было чувство, что нагой из них двоих – он. Тело Магды состояло из кожи и спрятанных под ней сухожилий. Павлику хотелось подкачать танцовщицу насосом, чтобы добавить хоть какой-то плавности линий. Но Архип мнения сына не разделял. Он смотрел на Магду так, как ни на одну из своих натурщиц, куда более манких и сладких. Она позировала обнаженной в позе умирающего лебедя – в полушпагате, со склоненной к передней ноге грудью (что та грудь – самый мелкий урюк на рынке!) и костлявыми руками-крыльями, накрывающими голову. Павлик восхищался этой пластичностью. Его тело никогда не сложилось бы в столь замысловатый крендель. Часами пребывая в такой конфигурации, Магда могла спокойно разговаривать с отцом, и голос ее даже не дрожал.

– Ты знаешь, – говорила она, – а я могу организовать поход твоего сына в театр. Договорюсь с бабушками, они освободят ложу от кресел, и можно будет вкатить коляску.

– Да прекрати, это слишком хлопотно, – отвечал Архип. – Коляску еще нужно как-то втащить в эту ложу. Да и зачем ему балет? Слишком мал для таких впечатлений. Станцуй для него сама.

И правда, как-то после сессии, набросив на себя белье и сорочку, она сделала несколько па из вариаций Одетты на мозолистых, стертых полупальцах. Павлик смотрел завороженно: ее тело не имело ограничений, она резала воздух, создавая в маленькой мастерской ветер, и этот ветер колыхал рисунки на полу, синий атлас на постаменте (Архип писал ее наготу утопленной в золоченом ультрамарине), картины, бряцающие на длинных цепях. Павлик блаженно улыбался, загадывая как-нибудь в порыве транса опуститься в тело артиста балета, или воздушного гимнаста, или пловца-синхрониста. Внезапно взгляд его остановился на глазах отца, и блаженное оцепенение враз отпустило мозг. Архип был хищным, мечущим огонь, предвкушающим крупную добычу. Павлик никогда не видел его таким. Он испугался, вжав большую голову в узкие плечи, и тут же Магда издала животный вопль. Она рухнула на пол, подняв стопу к лицу и засунув большой палец в алый рот.

– Черт бы подрал ваши неотшлифованные доски! – она смачно сплюнула кровавую слюну на пол. – Заноза! Как я буду теперь танцевать?

Архип молниеносно кинулся за перекисью водорода в угловой тумбочке, зубами оторвал от рулона кусок ваты и упал перед ней, целуя влажными губами покрытую мозолями ногу. Павлик рванул коляску к отцовскому мольберту и из стаканчика инструментов достал тонкий пинцет, которым порой снимали сухую краску. Отец извлек пинцетом занозу, густо залил перекисью ранку и продолжал покрывать поцелуями сильные икры, переходящие в мышечные бедра. Тому, что случилось потом, Павлик нашел объяснение только годы спустя. Архип резко развернул его коляску, уперев сына лицом к стене. Павлик услышал за собой треск рвущейся материи, бряцание железа об пол (так обычно срывалась отцовская бляха, когда тот перед сном расстегивал ремень), странное рычание и стоны, будто ненасытный волк пожирал безвольную овечку. С каждой секундой крики нарастали, волк хрипел, овечка издавала страшные звуки, задыхаясь, словно ей перегрызли трахею. Павлик задрожал, представив сцену гибели бедного животного, до нюансов почувствовал его боль, сжался в комок и закричал что есть силы. Озверевший отец подскочил, влепил Павлику пощечину, вцепился в ручки его коляски, открыл дверь мастерской, и, пнув ногой заднюю брезентовую стенку, спустил сына по фанерному самодельному пандусу. Удар был таким, что коляска, пролетев пандус, по инерции преодолела следующий пролет из девяти ступенек и врезалась в окно, встроенное между этажами. Задние ее колеса оторвались от земли и повисли в воздухе, а передние уперлись в раму, образовав в ней глубокие паукообразные трещины. Лоб Павлика и толстое грязное стекло встретились, обоюдно разбив друг друга. По немытой годами поверхности потекла ярко-красная струйка. «Киноварь, – подумал Павлик. – Нет, все же кармин». По обе стороны от кровавой струйки был виден мир. Мир, в котором царил июль, благоухающий, врывающийся всеми парами в кургузую открытую форточку. Этажа до третьего доставал огромный куст чубушника, облепленного цветами, как обвалянное в мучном кляре рыбное филе. Листья, словно вырезанные из вощеной бумаги, любовно окутывали пучок желтых тычинок. «Лимонный кадмий на фоне титановых белил», – прошептал Павлик. На тычинках активно работала лапками толстая полосатая пчела, наматывая на бедра перемешанный с пыльцой оранжевый нектар. То ли красота московского лета, то ли сотрясение мозга стали отправной точкой, но Павлик совершенно забыл увиденное в мастерской. Магда с отцом существовали на какой-то побочной, запасной, придаточной частоте. Тогда, как во всеобъемлющем эфире, господствовала благодать. И от этой благодати душа набухала и распирала стенки грудины, блеклую закисшую кожу и грязный провонявший корсет. Наконец кто-то вспорол эту оболочку, и, словно сгущенка из проколотой ножом банки, душа фонтаном хлынула наружу. Улетать за пределы Земли не было ни малейшего желания. Слишком прекрасен был экватор лета, слишком маняще, с божественным индольным оттенком, дурманил жасмин. Слишком сладко подпевали пушистые соцветия липы. Пчелой! Хотелось быть только пчелой! И Павлик спустился в маленькое шерстистое тело, и передними щетинками, перепачканными в желтом месиве, начал набивать тонкой пудрой пыльцевые корзинки на задних ножках. Тяжелые ножки тянули книзу, лететь было все сложнее и сложнее, но пчелиный Павлик работал не покладая лап. Огромные, несуразные дети играли прямо под ним. В потных майках, в расхлябанных стоптанных сандалиях они мучились от жары и искали тени в ветвях чубушника. Павлик, переполненный пыльцой, сел на веснушчатый нос главного задиры, что дразнил его Черепаном, и пощекотал лапками пористую кожу. Задира завизжал, замахал руками, дети захохотали, Павлик поскользнулся на сальном носу и с большим углом крена, как падающий истребитель вырвался из смертельных ладоней пацана, взяв курс к улью под крышей дома…

В этот момент все оборвалось. Павлик очнулся в корсете собственного тела с непривычной болью в голове и желанием опустошить желудок. Соседка по квартире застала мальчика, впечатанного в окно между этажами, и пронзительно завопила. Она уравновесила опрокинутую коляску, попыталась взять Павлика на руки, но не смогла. Уловив звуки пролетом выше, она взбежала к мастерской Мустакаса и начала колотить кулаками в дверь. Открыл хозяин, странный, будто пьяный, раздетый по пояс. За ним спешно натягивала на себя юбку худая элегантная дама.

– Ваш сын, – завопила соседка. – Он, похоже, не справился с управлением и разбился об окно!

Архип отстранил женщину и прыжками спустился на площадку. Павлик лежал в коляске, запрокинув окровавленную голову. Изо рта у него шла пена.

– Звоните в «Скорую», срочно! – скомандовал отец соседке, которая тут же, стуча ногами, как рассыпанный горох, покатилась по ступенькам вниз.

Павлик смутно помнил происходящее. Его везли в какой-то машине. Какие-то люди в белых халатах что-то вводили шприцом ему в вену и непосредственно в лоб. Лоб при этом сделался каменным. Сосредоточенный доктор втыкал круглую иглу в этот бесчувственный камень и тащил за собой прозрачную леску, завязывая ее всякий раз смешными узелками. Позже, уже дома, растрепанная мама кричала на отца и била его туго скрученным полотенцем. Затем она мочила это же полотенце фурацилином и прикладывала к омертвевшему лбу. Архип извергал молнии из глаз, и Павлику эти молнии не нравились. В памяти тут же всплыли жуткие звуки, которые они издавали с Магдой, и что-то подсказывало, эта игра в жизни отца будет теперь главной.

Так и случилось. Через две недели оглушительного молчания Архип заявил Вере и Павлику, что уходит из семьи. Навсегда. Что больше не в состоянии терпеть этот ужас в виде больного ребенка и потерявшей человеческий облик жены.

– Ты посмотри на себя! – орал отец Вере. – В кого ты превратилась! Половая тряпка, изжеванная, бесцветная, безвкусная жвачка. Одно пальто на всю зиму, одно платье на все лето! Один пучок на непромытых волосах! Глаза цвета пыли! И этот выродок, от которого вечно воняет!

– Просто его тело преет под корсетом, он не виноват, он очень чистоплотный! – Вера защищала Павлика, даже не пытаясь оправдаться сама.

– Я ухожу, – заключил Архип. – Квартира остается тебе, треть выручки буду отдавать вам. Мастерская моя. Замок я поменяю. И чтобы этого… – он запнулся, – гения… там больше никогда не было.