Глава 30

Антон Андреевич

Антон Андреевич Барбакин не любил двух своих пациентов: шизофреника Ивана Пупкина, или кто там прятался за этим именем, и красивого, но скрученного, как кривое дерево, Павла Мустакаса. Оба таили для врача скрытую опасность. Пупкина с его классическими галлюцинациями нужно было давно определить в психушку, а после рассказов Мустакаса психушка плакала по самому Антону Андреевичу. У матери Павла, по идее, была обыкновенная деменция, но сын преподносил это как нечто сверхъестественное. Похоже, психическое расстройство Веры Петровны потянуло за собой и сдвиг сознания самого Павла. Возможно, он спроецировал свое детство и взросление на поведение матери и вложил в ее уста и в ее действия формирование собственной личности, которое по тем или иным причинам не смог осознать в моменте. К примеру, он плакал младенцем и требовал к себе внимания, но мать не подходила. Или имел способности к портретированию, а мать не могла этого оценить. И сейчас, когда Вера Петровна стала беспомощной, как бы отыгрывал ту заботу, которую она ему недодала. Поменялся с ней ролями, с той лишь разницей, что теперь он был «хорошим» родителем и делал для своего «ребенка» все. Конечно, портреты рисовал он сам. Да и языки, видимо, учил в школе сам. Короче, имел место процесс интроспекции себя на беспомощную мать. Так размышлял Антон Андреевич в одиночестве, но, встречаясь с Мустакасом, всякий раз говорил совершенно иное: ваша мама – не та, за кого себя выдает. Эта игра была придумана с одной целью: не потерять во всех смыслах дорогого клиента. Во-первых, Павел Мустакас хорошо платил. Во-вторых, его покровитель (как, впрочем, и патрон Пупкина) – Денис Сидоренко – был крайне нужен Антону Андреевичу. Проблема, которая реально волновала Барбакина, касалась вовсе не Пупкиных с Мустакасами и иными пациентами. Вот уже много лет он вел борьбу с законом по поводу клочка земли в ближнем Подмосковье. Клочок представлял всего-то пятнадцать соток, но находился на запретной территории – внутри Энского заповедника. В середине девяностых с разрешения местного чиновника, которого лечил еще дед Барбакина, семья построила здесь элитный дом. Место шикарное, в глубине соснового леса. Запах хвои, янтарной смолы, шапочки грибов величиной с десертные тарелки, лоси и зубры, заглядывающие за забор и просящие мягкими губами яблоки с морковкой. У Барбакина здесь росли, набираясь здоровья, дети и внуки. Но вот незадача. Каждая смена чиновника в подмосковном департаменте природы и экологии (как только этот орган не назывался за последние десятилетия) начиналась с постановления – снести дом и освободить заповедную территорию. Сколько уже денег было потрачено на взятки и подношения – Барбакины не могли и пересчитать. Глав департаментов и комитетов возили на дорогие курорты, лечили их матерей и внуков, покупали элитные машины. И дом стоял, врастал фундаментом в местный грунт, роднился своим обликом с окружающей средой, поддерживал красной черепичной крышей заповедное небо. А уставший, измотанный бредовыми идеями Пупкиных и Мустакасов Антон Андреевич приезжал в конце недели в это гнездо, вдыхал смолистый аромат, пропитавший комнаты, укутывался в пледы, утопал в диване и потягивал виски под щебет подрастающей ребятни – будущих психиатров Барбакиных, которые так нужны людям. Ведь возьми любую семью – кто-нибудь на определенном этапе да чокнется. И тут уж хорошего специалиста пойди найди. А лучше Барбакиных за последние полвека в столичной психиатрии и не было.

Но очередному периоду расслабления пришел конец. На должность начальника подмосковного экологического департамента взошел некто Виктор Честных. Видимо, фамилия стала в его судьбе определяющей, потому что, как уверяли знатоки, взяток он не брал, на курорты не ездил, машины в дар не принимал, умалишенных в семье не имел. И его распоряжение о сносе дома висело над Антоном Андреевичем дамокловым мечом. Познакомиться и поговорить с Честных лично Барбакин боялся, будучи наслышан о непреклонности чиновника. Тогда психиатр решил кинуться в ноги ко всемогущему Денису Сидоренко, посулив крупный гонорар за решение проблемы. Денис не отказал, но, провернув полтора десятка разных вариантов, развел руками.

– Антон Андреич, ну ничего поделать не могу, – выпивая вдвоем в ресторане, признавался психиатру Сидоренко. – Уж на него и московские начальники давили, и криминальный мир подтянули, слабые места его искали – дети, внуки, – пытались звонить, угрожать. Непробиваемый мужик. Честно говоря, я аж сам оробел. Надо нам как-то иначе к этому вопросу подойти. Надо не кнутом его заставить отречься от постановления, а пряником. Чтоб он сам к вам пришел и предложил дом оставить.

– Да как же так сделать-то? – пыхтел подвыпивший Барбакин. – Если ж ему ничего, кроме принципов его гребаных, в жизни не нужно? Он и знать-то меня не знает. Так, подмахнул постановление о сносе какого-то дома и забыл…

– Тоньше надо мыслить, Антон Андреич, – поднял запотевшую рюмку Сидоренко. – Еще тоньше…

– Куда уж тоньше? – икал психиатр.

– Предела-то нет человеческому уму, – говорил Сидоренко.

– Предела нет безумию, мой дорогой, – подливал Барбакин, – а ум-то человеческий конечен. Это я вам как доктор говорю!

Мужчины взяли паузу. Антон Андреевич тихо рвал на себе волосы, а Сидоренко продумывал очередную (уже какую по счету) стратегию. Прежде всего он искал случая познакомиться с Честных лично, попасть к нему в дом. Но так, не топорно, непринужденно, изящно. И случай представился. Его приятеля Степку из бухгалтерии московской мэрии, близкого друга Честных, пригласили на дружеский обед в ближайшие выходные. Денис, узнав об этом (поговаривали, у Сидоренко уши вмонтированы в каждую стену столичного правительства), сводил Степку в дорогой ресторан и попросил разыграть небольшую сцену. Мол, едет он к Виктору Честных на машине из Владимирской области и попадает в аварию на дороге. Ситуация долго проясняется, Степка на обед опаздывает, постоянно звонит, извиняется и, наконец, сообщает, что все нюансы улажены, но в машине у него старый школьный приятель, и Степка должен закинуть его домой. Ну еще часа полтора-два, не больше. Что сделает радушный хозяин? Правильно! Пригласит в гости вместе с другом. Так Честных и сделал.

– Алло, дружище, – кричал он Степке, уже слегка подвыпивший, – ну неужели я буду ждать тебя еще два часа? Чеши ко мне вместе с другом! Давай, жду!

И вот Денис Сидоренко, смущенный, робкий, глаза долу, оказался-таки в пенатах неподкупного чиновника. Честных жил в районе Мытищ, в двухэтажном коттедже на краю леса. Дом его, добротный, но без излишеств, был увит виноградом, на сентябрьском газоне полыхали огнем влюбленные в себя гладиолусы и глазели во все стороны желтыми серединками веселые садовые ромашки. Серая в полоску кошка, из тех, что рыщут по помойкам, сидела на крыльце и намывала лапой гостей. В самодельной конуре виднелась морда крупной дворняги – помесь Бобика с Тобиком. «Мужик простой, от сохи. Изыски не любит, – пометил себе в голове Сидоренко, – дорогими подарками действительно не подкупишь». Зашли на первый этаж, в просторную гостиную деревенского стиля, сели к резному дубовому столу, за которым осталось человек пять гостей. Жена Татьяна, некрасивая худощавая женщина с короткими седыми волосами, без маникюра, принесла полный тазик оливье – видимо, уже не первый – и разложила по тарелкам. На блюдах еще оставалась простая закуска – соленые огурчики, селедка, лук, свежая зелень. Несколько пустых бутылок водки уже стояли на полу, а друзья наливали себе из запотевшего графина дорогую «Белугу». Никакого другого спиртного – ни в стеклянном серванте, ни на столе у Честных не было. Хозяин, тучный, с оплывшим лицом, свиными глазками и бородавкой на левой щеке, смотрел на жену нежно и каждый раз, как она проходила мимо, незаметно гладил ей руку или целовал плечо. «Студенческая любовь, до гроба, – продолжал свой списочек наблюдений Денис, – значит, на красивую бабу не клюнет и любовницу не заведет. Да и кроме водки ничего не пьет. Кремень, а не мужик». Разговор шел о Степкиной аварии: как, да с кем, да кто кого, да на сколько попал. Степка врал неуклюже, а потому подключился Сидоренко, объяснив, что, мол, виноваты, задели чужой «Мерседес», у самих только краска содралась, а заднее крыло «мерса» – всмятку. Пострадавший водила начал выжимать деньги, Степка – дурак, не дождался ментов, ну да ничего, расплатимся, главное, что все живы, да еще через эту аварию посчастливилось с таким мировым мужиком познакомиться. И тут же поднял тост:

– Виктор Иваныч, Татьяна Петровна, я впервые в вашем доме, но хочу поделиться своим впечатлением. Не ругайте меня, я человек несложный, как и Степка, бухгалтер, с цифрами дружу, со словами – нет. Но вот зашел я к вам и будто попал в настоящий русский дом. Где все просто, неподдельно, искренне. Если кошка – то полосатая, если собака – то дворняга, если цветы – то ромашки, если выпивка – то водочка, если закуска – то наша, родная селедка с огурчиками. Все неизбывно и как-то подлинно. И так на душе от этого хорошо. А от вашей взаимной любви, дорогие хозяева, прямо мурашки по коже бегут, ей-богу. Давно я в таких домах не бывал. Спасибо вам за тепло, и давайте выпьем!

Он поднял хрустальную рюмку советских времен и чокнулся с загудевшими от одобрения гостями и грузным, поднявшимся со стула хозяином дома. Лицо Честных расплылось в улыбке, в глазах засверкали слезы умиления. По всему было видно, что речь нового гостя его тронула. Что и сам он так считал, и сам так мыслил, а когда кто-то в точности формулирует твои мысли, он невольно становится товарищем. И Честных с этого момента подсел к Сидоренко, и завязалась у них душевная беседа, постепенно перерастающая в глубокую взаимную привязанность.

– Пойдем-ка что покажу, – сказал Виктор Иванович Денису, когда все уже засобирались домой. – Никому никогда не показывал, но тебе сам бог велел.

Они поднялись по деревянной винтовой лестнице на второй этаж и прошли в одну из небольших комнат, служившую, судя по всему, кабинетом чиновника. Обстановка здесь была такая же бесхитростная, но добротная. Все в матово отшлифованном дереве – от письменного стола до шкафа со множеством выдвижных ящичков. Голубые занавески, на стенах – фотографии жены, детей, внуков, полосатой кошки и Бобика-Тобика в деревянных же, неполированных рамках. Честных вытянул на себя один из увесистых ящиков и достал какую-то папку – дорого отделанную кожей и золотыми позументами. Руки его тряслись, но вовсе не от водки, а от какого-то священного трепета, исходящего прямо из грудины.

– Глянь сюда, – с придыханием сказал он, доставая пожелтевший листочек с мелким почерком, помещенный в плотный прозрачный файл.

– Что это? – Денис наклонился и увидел красивые взмывающие вверх загогулины над буквой «д» и витиеватую Ѣ в тексте.

– Это утерянная страничка из письма Гоголя к своей матери, – голос Виктора Ивановича вибрировал, срывался, в глазах стояли слезы, которые он вытирал тыльной стороной неуклюжей мужицкой ладони. – Тысяча восемьсот двадцать девятый год. Нет ни в одних официальных источниках, из частной коллекции, ори-ги-нал…

Последнее слово он произнес так, будто в бреду открывал внукам пароль от личного кабинета Сбербанка или шифр сейфа с золотыми слитками. Неудивительно, что письмо хранилось под толстым слоем прозрачного пластика, потому что Честных, читая его строки, реально плакал, заливая слезами драгоценный экспонат.

– Молитесь обо мне, добрейшая матушка! Мне так всегда бывает сладко в те минуты, когда вы обо мне молитесь! – что-то типа этого декламировал Виктор Иванович, но Денис его уже не слышал.

В голове Сидоренко, в его виртуальной записной книжке возник пункт, обведенный жирным красным маркером: «Коллекционирует подлинники!!!»

– Это потрясающе, это просто чудо какое-то! – наполнив свои глаза актерской влагой, восклицал Денис. – Где же вы его раздобыли?

Честных горячо рассказывал какую-то историю о петербургских родственниках и об их предках, которые знавали Гоголя, Белинского, Жуковского и еще бог знает кого. О каких-то старых квартирах, потерянных и найденных после революции документах… Денис его не слушал, он нетерпеливо ждал паузы, чтобы вставить волнующий его вопрос:

– Виктор Иванович, дорогой, а у вас уникальные экспонаты только в области литературы?

– Нет, что ты, – хлопнул его по плечу Честных. – У меня подлинник чертежа станка Андрея Нартова – личного токаря Петра Первого, тысяча семьсот пятнадцатый год!!!

– Что вы говорите?

– Да, у меня холст Айвазовского «Судакский вид». Оригинал находится в Симферопольском художественном музее, но ты же знаешь, что Айвазовский сам писал копии на свои картины. И вот одна из них, кисти самого мастера, находится у меня!

Честных провел Дениса во вторую комнату, что была спальней. Над дубовой супружеской кроватью висело полотно в простой раме со спокойным пейзажем: фрагмент Судакского залива, дальние горы в дымке и нехитрые фигурки отдыхающих татар под развесистыми деревьями.

– Вторая половина девятнадцатого столетия, ты только подумай! На ней дыхание самого гения!

– Немыслимо, грандиозно, великолепно! – поддакивал Денис, радуясь, как ребенок, предвкушению решенной задачки.

Снизу его уже настойчиво звал Степка. Сидоренко обнял чиновника и тихо произнес:

– Вы – уникальный человек, Виктор Иванович! На фоне внешней простоты и даже аскетизма вы так тонки душой, так чувствительны к искусству! Коллекционировать подлинники – это так достойно! Я в восхищении! Почту за честь еще раз побывать в вашем доме. Если не откажете.

Честных сгреб его в охапку и по-отцовски постучал могучей ладонью между лопатками.

– Ну что ты, дружище! Всяк коллекционер счастлив, когда может похвастаться своими экспонатами. Любой коллекции нужны глаза, понимаешь? Я рад, что ты оценил мои скромные потуги. Не каждому другу я могу так полно раскрыться. Ты – просто находка, Денис. Жду тебя в любое время!

Обоюдосчастливые, они расцеловались у крыльца дома, спотыкаясь о кошку полосато-шпротного окраса. Тобик-Бобик что-то буркнул на прощанье из конуры, некрасивая, но любимая Татьяна подарила Денису банку собственноручно закатанных соленых огурцов. Серый «Опель» Степки фыркнул и укатил по мытищинским буеракам в благословенную Москву. Где вершились судьбы. Где позвякивали бокалы грядущего триумфа. Где витал в воздухе грандиозный проект Сидоренко, чьи хромосомы, возможно, оставляли желать лучшего, но не здесь и не сейчас.

А здесь и сейчас, в бессонной ночи, Антон Андреевич Барбакин, сходивший с ума по неминуемой потере семейного гнезда, взял трубку и услышал заветные слова:

– Ну что, глубокоуважаемый светило отечественной психиатрии! – звенел злой и одновременно радостный голос Сидоренко. – Ваш вопрос решаем!

– Да что вы говорите? – не поверил Барбакин.

– Готовьте деньги. Много денег. Очень много денег. Они могут понадобиться в любую минуту.

Впервые за многие месяцы психиатр смог унять непрерывный тик правого глазного яблока. Он спокойно опустил веки и почувствовал, как бойкотирующая его дремота наконец соизволила спуститься в старое измученное тело. Еще дед говорил: если проблема может решиться с помощью денег – это не проблема. А значит, его внуки и правнуки будут кормить с рук молодых оленят сладкой морковкой и собирать грибные шляпки величиной с десертную тарелку… Никто не выдворит Барбакиных из заповедных мест. Ведь сами они, Барбакины, священны, неприкосновенны и должны быть хранимы государством. Жаль, что последнее берет за это слишком высокую плату.