Глава 29

Портрет

Проснулся он через двадцать часов. Золотое сентябрьское солнце прорывалось сквозь щели в шторах-блэкаут. Телефон все еще ползал по паркету и давился «Грозой» Вивальди, которую Павлик поставил на звонок. Он нащупал рукой гладкий экран и нажал на зеленую трубку с громкой связью.

– Павлииик! Мать твою! Павлииик! Что с тобой, почему ты сутки не отвечаешь??? – орал голос Вени Чумакова. – Какие новости?

– Никаких, – глухо ответил Мустакас. – А у тебя?

– Тоже никаких. Где ты был, засранец?

– Я спал. Спал, как подонок, – сказал Павлик, садясь на кровати.

– Ну слава богу, я думал, ты застрелился, – выдохнул Веня на том конце трубки. – Набери меня, как что-то прояснится.

Павлик встал, сварил себе кофе, насыпал туда специй из шкафчика, что запирали от мамы. Ужаснулся оттого, что, по сути, из-за этого кофе Вера Петровна и сбежала. Что какой-то добрый таджик в киоске угостил ее дешевым варевом в одноразовом стаканчике, и она удрала, чтобы ее не поругали. Бедная, милая, маленькая мама! Павлик разрыдался. Словно в детстве, начал лупить себя по щекам. Да лучше бы он застрелился, как предполагал Веня. Убогий хромоножка, дурак, козел!

На смену истерике пришло опустошение. Павлик наконец разделся и принял контрастный душ. Потом он выдавил на щетку толстую гусеницу пасты и начал перед зеркалом чистить зубы. Туда-сюда, туда-сюда. Этот прием работал безотказно. Павлик всегда отрывался от своего тела и мог «приземлиться» в кого угодно. Но сейчас, когда нужно было отыскать, погрузиться в маму и ее собственными глазами увидеть обстановку, ничего не получалось. «А может, она уже мертва? – подумал Павлик и чуть не задохнулся от ужаса. – С другой стороны, мне же и в мертвых удавалось попасть. Тех же художников, например…» Мустакас растерся докрасна полотенцем, пожарил яичницу на сале из четырех яиц и сварил еще одну чашку кофе. Мозг начал оживать.

В очередной раз зазвонил телефон. Он поднял трубку и увидел светящееся имя Георгия Суханова.

– Алло, – сказал Жора, не поздоровавшись. – Портрет готов. Срочно скидывайте мне имейл, отправлю вам по почте.

* * *

Тяжелые сны замучили Поленьку. Она кричала, вскакивала с кровати, бежала в комнату к родителям и с ледяными пятками ныряла в их постель. Но стоило ей пригреться и вновь провалиться в сон, как она брела по незнакомым улицам, голодная, замерзшая, заглядывая в каждый выброшенный стаканчик. И если в нем оказывались остатки кофе, жадно втягивала ноздрями аромат и выпивала, вылизывая языком все до капли. Мимо шли какие-то люди, глядя на нее то с отвращением, то с удивлением. Но никто не предлагал помощи, да и чем ей можно было помочь? Впереди маячили мусорные баки. Она добралась до них, открыла крышку контейнера и запустила вниз руку. Нащупала какой-то мешок, вытянула, оказался зазеленевший хлеб. Жадно вгрызлась в него, ощущая на языке горько-соленый привкус плесени…

– Не хочу, не буду, невкусно! – кричала Поленька во сне, до смерти пугая маму и папу.

– Что? Что тебе приснилось, милая? – Ира прижимала ее к груди, Денис гладил вновь похолодевшие ноги.

Но Поленька не отвечала и только рыдала, захлебываясь на вдохе. Утром она попросила родителей пропустить школу. Ира подумала, что дочь заболевает, и разрешила. Поля осталась дома одна. Позавтракала овсяной кашей, оставленной на плите, заварила кипятком растворимый кофе (в зернах ей еще не разрешали), открыла пачку зефира. Зефир был ее любимым лакомством. Она знала все сорта, добавки, цвета, бренды, но больше всего млела с дешевого ванильного из магазина «Магнит». Родители ее ограничивали. Вроде бы ничего такого, но, задумавшись, Поля могла умять две-три пачки зараз. Так же и сейчас она сидела, смотрела в окно на рыжеющий клен и закидывала в рот одну половинку за другой. Позвонил Жора. Она обрадовалась, так как тайно была в него влюблена.

– Поль, боевое задание, – сказал он серьезно. – Надо нарисовать портрет как можно быстрее. Скину голосовое. Как вернешься с занятий, приступай.

– А я как раз прогуливаю гимназию, – обрадовалась Поленька. – Чмокаю в щечку.

– И я тебя.

Поля села за стол, взяла лист бумаги и простой карандаш с мягким грифелем. Включила на громкую связь присланное сообщение и положила очередную половинку зефира себе на язык.

– Здравствуйте, очень прошу вас о помощи. У меня пропала мама. Любимая мама. Самая лучшая мама. Но последние четырнадцать лет она стала терять память, цепкость мышления, остроту восприятия жизни, понимаете? Ох, нет, совсем не то. Она стала сумасшедшей. Сейчас я попробую ее описать…

Говорил мужчина взволнованно, сбивчиво, с паузами, с переводами дыхания. В голосе была такая пронзительная любовь и безысходность, что Поля заплакала, как плачут дети от несправедливой сказки, где положительный герой находит смерть. Она прослушала эту историю трижды, всякий раз находя для себя новые детали. Ей вспомнились ночные сны и подумалось, что у той женщины, точнее, ее самой, которая, мучимая голодом, ела плесневый хлеб с помойки, должно быть лицо потерянной мамы. А еще у нее должны быть такие руки с особым рисунком вен и формой ногтей, которые она также видела ночью. Старые, высохшие руки. Ее, Полины руки, из страшных снов. Поля выдохнула: в трехмерном пространстве, открывшемся перед глазами, парила чужая мама. С волосами, похожими на собачью шерсть, с грустными волчьими глазами, с морщинками, изрезавшими губы. Хотя последнего мужчина не говорил. Но она видела эти морщинки и прописывала их в мельчайших подробностях. Непонятно почему, но все три часа, пока она рисовала, слезы ручьем текли на бумагу, мешая ей наносить новые карандашные линии. Поля промакивала соленую воду ватным диском, и кожа на портрете будто обретала особую неровность, бугристость, свойственную немолодым людям. К концу работы Поленька отложила рисунок, подошла к антикварному трюмо и закрыла лицо руками. Ей показалось, что на самом деле она писала автопортрет и что сейчас в зеркале отразится та самая пожилая женщина. Поля уже занесла кулак, чтобы разбить стекло, но, к счастью, в отражении была зареванная четырнадцатилетняя девчушка. Она пошла в ванную, умылась холодной водой, отксерокопировала свою работу и послала Жоре на почту.

«Спасибо, дорогая. Московский сыск тебе должен», – тут же пришло Жорино сообщение в мессенджер.

«Сто пачек зефира из „Магнита”», – напечатала Поля и позвонила Архипу, как делала всегда, когда ей было плохо.

– Деда, приезжай ко мне, – попросила она в трубку. – Мне кажется, я схожу с ума.

– Лечу, моя любимка, через полчаса буду, – ответил преданный дед, и Поля легла на кровать в попытке дневным сном «перебить» ночные кошмары.

* * *

Павлик сидел перед ноутбуком и не верил глазам. С монитора в три четверти на него смотрела Вера Петровна. Такая, какую он видел четыре дня назад. Ровно с той же прической, с той же небольшой родинкой на виске (ближе к глазу), с тем же блуждающим взглядом, той же больной полуулыбкой, когда к центру губ сбегаются десятки морщин. Стоп. Он не говорил о морщинах. Он точно ничего не говорил о морщинах на губах. Он просто сказал, что губы с тяжелыми опущенными уголками. Лицо мама подперла кистью, как она делала, когда сидела, задумавшись. На руке – венки в виде галочки и ногти на худых пальцах в форме детского совочка для песочницы. Павлик начал дышать, как при взрыве газа – прерывисто, тяжело, чувствуя острую нехватку воздуха. Откуда художник знает мамины венки и мамины пальчики? В лучшие свои годы она делала наращенный маникюр, чтобы выглядеть презентабельно. И только когда перестала за собой ухаживать, ее ногти приобрели форму, какую он помнил с детства. На указательном пальце Павлик заметил небольшие заусенцы и следы сгрызенной кромки. Да! Да! Она грызла ногти и не давала удалить заусенцы. Но это еще не все. Стиль рисунка, характерные штрихи, точки, светотени – все было до боли знакомым. Так рисовала Вера Петровна в минуты своего «прогресса». Он схватил стопку маминых портретов и сравнил с тем, что видел сейчас на экране. Сомнений быть не могло. Это рука одного и того же человека. Павлик почти на грани инфаркта схватился за телефон и набрал номер опера Суханова.

– Я вас просто умоляю, заклинаю вас, – хрипел Мустакас в трубку, – познакомьте меня с художником, который рисовал мамин портрет. Это вопрос жизни и смерти!

– Даже и речи быть не может, – холодно отрезал Жора. – Вы нашли сходство с вашей мамой?

– Не то слово, – почти кричал Павлик, – но так не могли написать просто с моих слов! Так мог сделать человек, только рисующий с натуры!

– Я рад, что вы довольны исполнением, – так же безучастно ответил опер. – Больше мы ничем помочь вам не сможем. До свидания.

– Постойте! Как мне вас отблагодарить?

– Меня – никак. А художнику можно купить сто пачек ванильного зефира из «Магнита». И специи для кофе. «Порох» называются. Знаете, в модных кофейнях Москвы угощают.

В трубке раздались короткие гудки, и Павлик, вывернутый наизнанку, откинулся на спинку дивана. Он нашел копию Веры. Рецепт пороха московским кофейням, а точнее, одной из них, передала его мать, Вера Петровна Мустакас, после того, как много лет назад вернулась из Индии. Он знал адрес этого кафе – недалеко от Третьяковки, в одном из переулков. Он понял, что искать нужно именно там. Но кого? Школьника, ненавидящего контурные карты? Художника, рисующего по словам? Девушку? Молодого человека? Павлик не имел представления. Единственное, он знал точно, – копия пьет кофе с порохом и любит чертов зефир из «Магнита». Павлик вернулся к ноутбуку, отправил мамин портрет Вене Чумакову, Натусе и всем, кто был вовлечен в поиски, затем включил принтер и, пока не кончились чернила, печатал воистину фотографическое изображение Веры Петровны бесчисленное количество раз.

* * *

Архип торопился к Поле, но Москва встала в пробках. Он долго не мог свернуть с Измайловского шоссе на дублер, чтобы уйти во дворы и хоть где-то припарковать машину. После часовых мытарств Архип наконец оставил автомобиль на платной стоянке возле «Магнита», заскочил в магазин, чтобы купить внучке зефира, и отправился к метро. Внезапно начался дождь, откуда ни возьмись образовались лужи, и какой-то драндулет с блондинкой за рулем проехался по ним, окатив светлые брюки и куртку Мустакаса жирными брызгами. Архип матюгнулся, попытался оттереть серые капли влажной салфеткой, но только еще больше размазал пятно. Теперь на одежде остались грязные разводы. Он свернул во дворы, чтобы не позориться перед благочестивыми москвичами, и решил пройти до метро более длинным, но безлюдным путем. Дама преклонных лет с собачкой, мальчик со школьным портфелем и бомжиха, роющаяся в мусорных баках, – это все, кто мог остановить взгляд на его испачканных штанах. Мусорные баки источали жуткую вонь, будто бы кто сгрузил в них тонну протухшей рыбы. Архип подумал, до чего же нечувствительны бездомные, раз без всякой брезгливости роются в этом смраде. И отчего они выбирают эту жизнь, если социальная помощь в столице достигла такого высокого уровня. Он зачем-то пригляделся. Худая женщина, опрятно одетая, в дорогих кроссовках от Гуччи (да брось, Архип, это Китай!) перегнулась почти пополам и утопила руки, голову, грудь в недрах зловонного контейнера. После этого она выудила оттуда какой-то мешок и, развязав его, начала есть содержимое. Архипа чуть не вырвало. Но вместо того, чтобы отвернуться, он продолжал смотреть на нее как завороженный. Бомжиха перехватила взгляд, будто бы застеснялась, бросила «еду» обратно в бак, схватила два пакета «Пятерочки», набитых пустыми стаканчиками, и двинулась прямо на него. Архип захотел убежать, но ноги словно примагнитились к асфальту. С каждым ее шагом навстречу он четче и четче видел лицо. В какой-то момент оно показалось знакомым, он даже прошептал «Вера?», но тут же осек себя – человек не может так измениться. Женщина же подошла почти вплотную, улыбнулась (Архип сказал бы: оскалилась) и тихо произнесла:

– Деда, ну что ты не едешь, я тебя заждалась!

В эту секунду зазвонил телефон, высветилась Поленька, и, как только Архип приложил трубку к уху, внучка закричала:

– Деда, ну что ты не едешь, я тебя заждалась!

Архип, как лошадь, которой трензеля вонзились в уголки рта, подскочил и дал деру от бомжихи с пакетами. Он бежал по дворам, забыв об испачканной одежде, спотыкался о бордюры, разбрызгивал лужи и с ужасом думал о том, что теперь уже окончательно сошел с ума. К Поленьке приехал через полчаса запыхавшийся, перемазанный, с бешеным взглядом. Она стояла перед ним такая же – взъерошенная, с белыми от зефира губами и круглыми, как у совы, глазами.

– Что с тобой, деда?

– А с тобой что?

Но каждый решил не волновать другого подробностями своего безумия и ночных кошмаров. Они обнялись, умылись, дед переоделся в домашний халат, Поленька разогрела куриную лапшу, оба поели, говоря обо всем и ни о чем. Как же хорошо им было вместе, как спокойно, как все понятно и разложено по полочкам. Потом оба валялись на диване, прижавшись друг к другу, играли в дурацкие игры, в животных, в города, в «да и нет не говорите, черный-белый не берите, вы поедете на бал?». Смеялись, вспоминали, как Поленька коверкала слова, как обманывала всех с цветами светофора. Потом решили съесть по мороженому, дед пошел к холодильнику на кухню мимо Поленькиной комнаты. Зачем-то бросил взгляд на ее стол, увидел очередное черно-белое творение внучки и решил зайти полюбоваться. На столе «лежало» лицо бомжихи, которую он два часа назад видел у помойки. Во всех деталях, со всеми неровностями, родинками и морщинками. Подбородок женщина подпирала правой рукой. И, о боги, если лицо может исказиться до неузнаваемости, то рисунок вен и форму ногтей не изменит ни одно психическое расстройство. Это были до боли узнаваемые совочки для детской песочницы, которые когда-то, полвека назад, он впервые увидел, держал в своих ладонях, целовал… Это была его первая жена…

– Архип, ты не забыл меня, свою Веру? – спросил ровный голос за спиной.

Он обернулся и увидел Поленьку, как ни в чем не бывало жующую зефир. «Надо менять психиатра. Антон Андреевич уже не вывозит», – только успел подумать Мустакас, теряя пол под ногами и падая в глубокий обморок…