7. Лидия

Видимо, все это напряжение в итоге доконало Эндрю. Мои отношения с ним стали натянутыми, и это еще мягко говоря. Я привыкла, что ухаживают за мной, а теперь сама находила мужа плачущим в ду́ше и наблюдала, как он по несколько дней подряд не разговаривает. Он совсем перестал общаться с людьми, брал на работе больничные и целыми днями лежал в кровати. Я настаивала на осмотре врача, но Эндрю говорил, что боится что-то не то сказать. Он не мог находиться рядом со мной. Однажды вечером я обнаружила его в постели в одной из гостевых комнат.

– Что ты делаешь?

– Я больше не хочу делить с тобой постель.

– Но, дорогой, почему? Что я сделала?

Эндрю посмотрел на меня бесконечно усталым взглядом.

– Ничего. Ты со всем замечательно справилась. Я просто ненавижу тебя за то, что тебе это удалось.

Я проигнорировала скрытый смысл его слов.

– Вернись в нашу комнату. Лоуренс очень расстроится, если подумает, что мы ссоримся. А мы же не ссоримся, правда, дорогой?

Он позволил уложить себя обратно к нам постель. Я предложила ему одно из своих успокоительных, но он отказался.

– Ты со своими таблетками… – сказал Эндрю.

Я нежно поцеловала его в губы, но он отвернулся, не найдя в себе сил ответить. Я надеялась, что скоро он стряхнет с себя эту хандру. Помимо всего прочего, это крайне утомляло.

Стоило отнестись к этому более серьезно. За месяц мой несчастный муж постарел на десять лет, его движения замедлились, и он шаркал по дому, как старик. Я должна была понять, что усилия, которые Эндрю прикладывал, чтобы скрывать нашу тайну, еще и наложившиеся на финансовые трудности, будут ему не по плечу. Но теперь, оглядываясь назад, я искренне жалею, что день рождения Лоуренса и Рождество остались испорчены для нас навсегда – 25 декабря больше никогда не будет радостным днем.

День начался относительно неплохо. Я специально попросила Эндрю встать пораньше и быть в хорошем настроении ради Рождества и дня рождения Лоуренса. Мы преподнесли ему свои подарки, а потом обменялись рождественскими. Все было почти так же, как раньше. Мама Эндрю Элеанор должна была приехать после ужина в доме его брата.

После еды мы с Эндрю были на кухне и мыли посуду. Он жаловался на лишний вес Лоуренса и его неотесанную подружку. Он довольно жестко выразился по поводу их пары. Мне она тоже не нравилась, но интуиция подсказывала, что это мимолетное увлечение. Матерью Хелен была Анжела Д’Арси, видная поэтесса, поэтому с точки зрения статуса она была в целом приемлема. Но Эндрю, который в последнее время так быстро раздражался, бросил: «И что она вообще в нем нашла?» – и в этот момент появился Лоуренс. Он стоял в кухонных дверях и слышал всю тираду Эндрю. Мы разрешили сыну выпить немного вина, чтобы отметить его восемнадцатилетие, но мне не показалось, что алкоголь на него хорошо подействовал: у него появилось такое агрессивное, враждебное выражение при взгляде на Эндрю, как будто он презирал отца.

– Есть вещи похуже, чем быть толстым, – дерзко заявил Лоуренс.

– О, ну пожалуйста, давайте не будем ссориться, – попыталась я урегулировать конфликт, но Эндрю проигнорировал меня.

– Что ты хочешь сказать?

– Ничего, – хмуро отозвался Лоуренс.

– Извини, что тебе пришлось услышать от меня все это. Я знаю, что в последнее время был не совсем… в порядке…

Лоуренс резко развернулся и захлопнул за собой дверь, не дав отцу возможности извиниться.

Эндрю посмотрел на меня:

– Он знает.

– Не глупи, дорогой. Ничего он не знает.

– Но он так на меня смотрит… Он больше со мной в одной комнате не хочет находиться.

Я тут же его прервала. Я не могла допустить, чтобы мертвая девка испортила нам Рождество.

– Не будем это обсуждать. Тебе надо поговорить с Лоуренсом. Покажи ему, что он тебе не безразличен.

– Господи боже, Лидия, конечно, он мне не безразличен, но я не хочу душить его, как ты. Ему восемнадцать! Он уедет из дома к концу следующего лета.

– Не говори так. Он может жить здесь сколько захочет.

– Ну, будь я на его месте, я бы пулей отсюда вылетел. Ты опекаешь его как маленького мальчика. Пора бы его отпустить.

– Я могла бы его отпустить, если бы ты не порушил наши планы, убив эту девчонку! – шепотом сказала я.

– Ах, то есть теперь мы можем говорить об этом? Когда тебе это удобно? Ее звали Энни. – Эндрю все сильнее распалялся. Я разумно помалкивала. В таком состоянии Эндрю не переносил возражений. Он злобно зашипел: – Ты ведешь себя, будто ничего не произошло, а я живу в кошмаре, содрогаясь от каждого стука в дверь. Ты все устроила. Если что-то случится, я отправлюсь в тюрьму, а вы с Лоуренсом продолжите прекрасно жить без меня. Можешь представить, как в тюрьмах относятся к судьям?

Я отодвинула бокал и графин с вином подальше от Эндрю, потому что в таком взбешенном состоянии он мог что-нибудь разбить. Но он даже не заметил.

– Ты когда-нибудь любила меня так, как я тебя? По-настоящему? Энни мне правда нравилась. Это ты ее выбрала, помнишь? Я был не против, что она такая дурнушка, ведь так я как будто меньше тебя предавал. Конечно, она была другая, но она была милая и смешная…

Я зажала уши руками, но все равно слышала его.

– …но существовала всегда только ты, и теперь я вынужден каждый день смотреть на ее чертову могилу из кухонного окна! Я сделал все это ради тебя…

Я хотела выговорить Эндрю за грубую речь, но он предостерегающе поднял руку.

– И нет, конечно, ты не просила меня ее убивать, но ты продолжала наседать и наседать на меня: «Не дай ей нас одурачить», «Забери у нее наши деньги», «Не надо было ей доверять», «Почему ты вообще ей поверил?» – и еще, и еще, и еще, пока это не стало невыносимым. И когда Энни пригрозила шантажом, я сорвался. А она была живым человеком. Я хожу по лезвию ножа, Лидия, неужели ты не видишь?

Эндрю схватился за грудь, и я решила, что он разыгрывает драму, но потом он стал задыхаться. Я в ужасе смотрела, как Эндрю пытался цепляться за стол, чтобы устоять на ногах. Я кинулась к нему, чтобы удержать, и он сжал мою руку.

– Что такое? Что с тобой? – спрашивала я как идиотка, потому что дураку было понятно, что у него какой-то удар.

Эндрю соскользнул вниз, и я попыталась поднять его. В его открытых глазах была мольба и отчаяние. Он больше не мог говорить, но я видела, что он просит о помощи. Я оттянула Эндрю воротник, но после церковной службы он снял костюм и галстук, так что он был свободным. Я пыталась не уронить Эндрю, но он был слишком тяжелый. Он осел у меня в руках и рухнул вперед, прямо на стол, спихнув остов индейки с сервировочного блюда. А потом застыл, упершись лицом в стол, с вымазанными в жиру от индейки волосами.

Я взглянула на индейку, которая упала со стола и проскользила по нашему слегка неровному кухонному полу, остановившись у плинтуса рядом с дверью. Я заказала большую индейку, хотя нас было только трое. Папа всегда говорил, что маленькая индейка выглядит скверно, а из остатков всегда можно сделать рагу или сэндвичи, и все эти мысли об индейке и о множестве способов, которыми я могу ее приготовить, пронеслись у меня в голове, пока мой муж умирал. В этот самый момент, прямо у меня на глазах. Я застыла в ступоре на те десять секунд, пока Эндрю еще пытался дышать, прежде чем окончательно замер. Я снова перевела взгляд с него на индейку на полу, пытаясь поверить в то, что вижу. А потом попыталась его встряхнуть. Я перевернула Эндрю и подула в рот, но ничего не сработало. Я позвала Лоуренса. Он прибежал сразу же и мгновенно оценил ситуацию. Мой бедный храбрый мальчик.

Не говоря ни слова, Лоуренс подобрал индейку, нажал на рычаг мусорного ведра и выкинул ее, отправляя в небытие все рагу и сэндвичи. Он отправился в прихожую позвонить в скорую и вернулся с полным бокалом бренди для меня. Протер пол и аккуратно спустил на него Эндрю, подложив ему под голову одну из подушек со стульев. Вытер жир с щек и волос кухонным полотенцем. Я хотела закрыть Эндрю глаза, но в них была такая невинная пустота, что я решила: пусть Лоуренс ее увидит. Он пошел позвонить его брату Финну, чтобы тот передал новости их матери Элеанор.

Возможно, из-за Рождества скорая ехала целый час. Или, может, потому что Лоуренс сказал им, что Эндрю уже мертв, так что это не срочно. Элеанор, Финн и его жена Рози к этому времени уже приехали. Финн был в шоке, но воспринял смерть младшего брата стоически. Они не были близки.

Рози сразу включилась, стала делать телефонные звонки и наполнять бокалы, пока Элеанор просто тихо плакала в кожаном кресле Эндрю. Меня возмутило, что она там уселась. Эндрю был ее ребенком. Мы с Элеанор почти все время терпели друг друга, но она никогда не смягчала удар. Ее роль матриарха семьи позволяла ей говорить все что вздумается, и обычно она была настроена критически. Элеанор никогда не удерживалась от комментариев по поводу веса Лоуренса. Как правило, Эндрю навещал мать один, а когда она приезжала к нам, я просто превращалась в статую и прикусывала язык. Даже в глубокой скорби в этот печальнейший из дней мы не предприняли попыток утешить друг друга.

Думаю, после этого у меня настал шок. Финн с Лоуренсом нашли мои таблетки и скормили их мне. Меня положили в постель, и проснулась я только через несколько часов, выкрикивая имя Эндрю. Лоуренс приходил и сидел со мной, гладил меня по руке, уверял, что все будет в порядке и теперь он обо мне позаботится. Это казалось такой глупостью – маленький мальчик говорит, что он теперь главный. Боль от этой потери была гораздо сильнее, чем после всех выкидышей.

Несколько дней перед похоронами я пролежала в постели, оставив все хлопоты Финну, Рози и своему сыну. Я жила в тумане от лекарств. Поднялся какой-то шум по поводу того, в чем нужно хоронить Эндрю. Лоуренс настаивал на любимых горчичных вельветовых штанах Эндрю и бордовом кардигане, а Элеанор была в ужасе, что ее сын будет не в своем лучшем костюме. Мне это было глубоко безразлично.

Похороны прошли без всякого вклада с моей стороны. Было ощущение, что я сижу на дне бассейна, под водой, а все происходит у меня над головой, на поверхности. Я наблюдала, впитывала, но не участвовала. Я стояла перед очередью сочувствующих, пожимала руки сотням людей: политикам, телеведущим, следователям и юристам. Лоуренс удерживал меня в вертикальном положении и снабжал салфетками. Эмоции прорвались, когда я увидела Лоуренса, несущего гроб своего отца. Я начала кричать, и все в испуге отшатнулись от меня, а потом Рози и один из ее сыновей вывели меня из церкви и посадили в ожидавший нас черный «Мерседес». Она нашла таблетки у меня в сумке, и я с радостью их приняла. Элеанор села в машину и бросила, что мне стоило бы вести себя достойнее, и мне захотелось ударить ее по лицу, но таблетки быстро подействовали, и всю дорогу до кладбища я просто смотрела в окно на людей снаружи: они шли с пакетами из супермаркета, ждали автобусы на остановках и болтали рядом со своими калитками, как будто ничего не произошло. Когда чуть позже гроб опустили в землю, Лоуренс крепко держал меня за руку.

Когда мы вернулись в Авалон, Рози и ее выводок раздали сэндвичи сорока или пятидесяти людям, слонявшимся по нашим комнатам. Я узнала двух или трех женщин, муторные ужины с которыми остались где-то в далеком прошлом, и удивилась, кто их всех пригласил. Жены бывших коллег Эндрю набили холодильник своими глупыми и бессмысленными запеканками и пирогами, аккуратно их подписав. Они поражались размерам нашего дома. Пришли несколько мальчиков из старой школы Лоуренса, и эта девочка Хелен тоже была здесь. Она липла к Лоуренсу при каждом удобном случае, но он ухаживал за мной. Высохший священник хотел, чтобы я помолилась, но мне было невыносимо оставаться с ним в одной комнате, так что Лоуренс отвел его к Элеанор, которая более благосклонно приняла его соболезнования.

Когда Эндрю умер, я еще долго не могла выбраться из тумана. Большинство дней я проводила в постели, а когда осмеливалась спуститься вниз, просто пялилась в телевизор, стараясь игнорировать пустое кресло рядом с собой. Я не могла прекратить плакать. Лоуренс приносил мне еду на подносе и кормил, как ребенка, и я механически поглощала пищу, не чувствуя вкуса.

Когда моя свекровь, или Финн, или друзья Эндрю звонили узнать, как я справляюсь, я не подходила к телефону, а просила Лоуренса ответить. Открытки с соболезнованиями копились, а я их даже не открывала. Я глотала таблетки, чтобы заглушить боль, но они лишь делали ее чуть менее острой и останавливали растущую панику, которая грозила свести меня с ума. Мне было сорок восемь лет. Лоуренс был единственным, что у меня осталось, – мой мальчик, который рос слишком быстро. И меня до смерти пугало, что скоро ему не захочется быть моим ребенком.

После рождения Лоуренса у меня было три выкидыша. Они истощили меня, каждый из них: эта боль, эта скорбь, а прежде всего этот страх. Одного я проносила целых четыре месяца, и мы были действительно уверены, что теперь в безопасности. До этого мне не удавалось продержаться больше десяти недель. Было великолепное лето 1977-го. Мы отмечали это событие ужином в нашем любимом ресторане – Эндрю, Лоуренс и я. А потом, как только со стола унесли наши тарелки, я почувствовала чудовищную и знакомую резь в животе и сложилась пополам в агонии. Через секунду лужа крови уже впитывалась в бархатную обивку стула подо мной. Эндрю быстро сообразил, что происходит, и понес меня в машину, оставляя за нами капающий след от моего нутра на плюшевом ковре. Четырнадцатилетний Лоуренс побелел и расплакался, но даже он понимал: «Это малыш, мам? Это он?»

Обычно после выкидыша я через неделю или две возвращалась из той мертвой зоны, где обитала вместе со своим потерянным ребенком. Но на этот раз это заняло гораздо больше времени.

Доктора никак не могли мне помочь. Три разных агентства по усыновлению нам отказали. Я думала, что все дело в щедрых пожертвованиях, но на самом деле там была куча собеседований, на которых нас с Эндрю гоняли сначала по отдельности, а потом вместе. Вопросы были очень интимные. Я велела Эндрю воспользоваться своим статусом, но, кажется, на пользу это не пошло. Он потянул за все доступные ниточки, и хотя первые два агентства оказались не готовы объяснить нам отказ в усыновлении, третье предоставило письменный отчет. Они сказали, что я не до конца справилась со своими детскими травмами и, к сожалению, могу быть не в состоянии удовлетворить потребности нового ребенка. Им показалось странным, что у меня нет близких друзей и я редко покидаю наше семейное имение. Когда я получила этот отчет по почте, я отправилась прямиком в агентство и подняла такой крик у них на стойке регистрации, что сотруднице пришлось вызвать охрану. Эндрю приехал забрать меня домой, но потом настоял, что нам больше нельзя обращаться в агентства.

Мы никогда не прекращали попыток зачать собственного ребенка, даже когда запланировали, что Эндрю оплодотворит эту девчонку и даст ей денег за ребенка. Он должен был найти молодую здоровую девушку, достаточно бедную, чтобы пойти на такое. План состоял в том, что, когда девушка забеременеет, Эндрю будет навещать ее раз в месяц и давать по двести фунтов, а когда появится ребенок – заплатит сразу пятьсот. Большие деньги для бедной девушки. Большие деньги для нас. И хотя идея была довольно простая, мне пришлось долго упрашивать Эндрю решиться. Мне пришлось умолять.

– Неужели Лоуренс не заслужил братика или сестричку? Мы скажем ему, что наконец-то получили согласие от агентства по усыновлению.

– Если это всплывет, будет скандал, – говорил он. Я заверяла его, что никто никогда не поверит, что мы сотворили такое. Но он все равно отказывался: – Мы не можем себе этого позволить.

Я продала картину Мейни Джеллет^[14], которая, как клялся папа, с годами сильно вырастет в цене. Я всегда считала ее уродливой, но по поводу стоимости папа был прав. И все равно Эндрю находил возражения.

– Как я смогу доверять девчонке, которая согласится на подобное? – говорил он.

Надо было лучше поразмыслить над вопросом про доверие. Эндрю не мог просто привести ее к доктору, чтобы сделать тест на беременность. Он был слишком известен. Эндрю предложил, чтобы с момента зачатия с ней общалась я, но такой вариант даже не обсуждался. Я понятия не имела, как разговаривать с такими людьми. Это он видел их каждый день в суде – «отбросы общества», как он их называл. Эндрю согласился на мой план только после того, как я на неделю перестала есть. Но тот оставался голой теорией, пока у нас не было подходящей женщины. Поиск затянулся. Такое предложение нельзя было просто выдвинуть в Юридической библиотеке. Мы не могли спросить ни у кого совета. Эндрю пытался завести общение с несколькими женщинами, но они либо с отвращением отвергали предложение об ужине, либо хотели завести с ним роман. К тому же это был не тот тип женщин. Либо из среднего класса, либо слишком старые.

А потом, ни с того ни с сего, однажды вечером он рассказал мне о молодой женщине, которую буквально поймал за руку, когда она пыталась вытянуть у него кошелек у газетного киоска. Она умоляла отпустить ее, говорила, что сделает все, что он захочет. Плакала и кидалась перед ним на колени. Говорила, что ей нужны деньги, чтобы купить лекарства для маленькой больной сестренки. Эндрю стало ее жалко, он дал ей пять фунтов и отвез домой.

– Ты поверил ей? – спросила я.

– Не особо, но она явно была в отчаянии.

Когда он произнес слово «отчаяние», у меня в голове все сразу сложилось.

– Сколько ей лет? Она выглядит здоровой?

Эндрю сразу понял суть моего вопроса и покачал головой:

– Пожалуйста, Лидия. Я знаю, к чему ты ведешь, и мне это не нравится.

– Ты качаешь головой, потому что она не выглядела здоровой?

– Нет, она молодая и стройная, но…

– Она знает, кто ты? – спросила я.

– Нет.

– Как ты думаешь, она правда живет там, куда ты ее подбросил?

– Сомневаюсь, только если она не живет над пабом под названием «Викинг».

– Ты должен найти ее. Она похожа на идеальную кандидатку.

Эндрю снова начал спорить. Сказал, что не хочет, чтобы матерью его ребенка была воровка.

– Я буду матерью этого ребенка. Найди ее.

Через несколько недель он без особых усилий ее нашел. Она выходила из «Викинга». Эндрю пригласил ее сесть к нему в машину, и она согласилась.

План был идеальный, только оказалось, что Энни Дойл была наркоманкой и проституткой с заячьей губой, которая переспала с моим мужем четыре раза, а потом сказала, что беременна. Но она хотела больше денег, чем он предложил. Она потребовала триста фунтов в месяц и еще шестьсот, когда ребенок родится. После пяти месяцев и полутора тысячи фунтов Эндрю признался, что никаких признаков растущего живота нет. Девчонка не могла или не хотела предоставлять документы, подтверждающие ее беременность. Так что я заставила его встретиться с ней той ночью, и, конечно, глупая мелкая воровка призналась, что никакой беременности нет, и пригрозила пойти в газеты с историей о том, как высокопоставленный судья платил ей за секс и предлагал выкупить ее ребенка. Она вела себя совершенно беззастенчиво. Я не думала, что она окажется такой лживой и жестокой, но тогда еще не знала, что она наркоманка и проститутка. Вплоть до ее смерти. А потом прочла, что практически все проститутки – наркоманки, а они способны на все.

Я так и не получила ребенка, которого так отчаянно хотела, а весь этот стресс убил Эндрю. И всю ответственность я возлагала на Энни Дойл.