Лейтенант Кляйн обогнул храм Сеятеля Духовного и углубился в лес по кошачьей тропе. Весна в этом году накатила неожиданно быстро. Пахло сыростью, ветви деревьев плакали каплями талой воды, а при порыве ветра скидывали с себя тяжелые влажные лоскуты снега. Тропа под ногами лейтенанта обратилась в полосу грязной каши, каблуки погружались в нее с противным чавканьем. Кляйн ненавидел этот звук. Плямканье грязи казалось воплощением самой сути здешнего захолустья. Если бы лейтенант свел в одну тетрадь все столичные радости, по которым скучал, то список занял бы десяток страниц – но возглавлял бы его звонкий стук каблуков по мощеному плацу.
Лейтенант Кляйн вошел в женский поселок, который по воле некоего юморного дурака назывался Катцен. Лейтенант прошагал мимо казармы и не глянул в сторону часовых, лишь на слух отметил, как приклады их ружей стукнули оземь. Часовые не являлись подчиненными Кляйна, но вытянулись “смирно” при его появлении. Это было правильно.
Лейтенант приблизился к дому с синей ласточкой на двери. На крыльце этого дома, как и у казармы, дежурила пара часовых. Они тоже встали во фрунт, впечатав приклады в половицу. Кляйн кивнул им и потопал ногами, сбивая грязь с сапог. Глухой унылый звук. Все в этой глуши – глухо.
Лейтенант Кляйн распахнул дверь избы, пересек сени и вошел в гостиную. Тут находились три человека. Один – широкоплечий и темноволосый - лежал без памяти на двух скамьях, сдвинутых вплотную. Его торс сковывал плотный корсет повязок. Второй человек – плосколицый северянин – сидел на подоконнике, поставив рядом с собой двуствольное ружье. Единственное в комнате кресло занимал барон Фридрих фон Ландау. Он встретил Кляйна кратким холодным взглядом и бросил:
- Вы задержались.
Вероятно, он ждал ответа “виноват”, но Кляйн не оправдал ожиданий. Существует весьма краткий перечень лиц, перед которыми должен отчитываться офицер особой дивизии “Когти кайзера”. Фишмайстер, даже столь знатный, как фон Ландау, не входит в их число.
- Доброго здравия, барон. Позвольте узнать: что с ним?
Кляйн кивнул в сторону больного. Помедлив, барон ответил:
- Сдавленный перелом четырех ребер, вследствие которого развился пневмоторакс. Благодаря своевременной помощи пневмоторакс купирован, дыхание восстановлено, ребра зафиксированы. Опасности для жизни больше нет.
- Рад это слышать, герр барон. Должен сказать: вы мастер своего дела.
Фон Ландау повертел в руке слуховую трубку.
- В течение четверти часа я прослушивал дыхание этого человека – и не обнаружил хрипов. Случается кашель, как остаточный симптом пневмоторакса, но кашель сухой, без гнойного либо кровавого субстрата. На лице нет характерного синюшного отека, в телосложении не наблюдается болезненной худобы.
- Я не имею чести быть врачом. О чем говорят эти симптомы?
- Об отсутствии саркомы легких.
- Хотите сказать, он выздоровел? Или, вернее...
- Шёнбруна его исцелил! - вмешался плосколицый Якка. - Рэда всегда говорил, что сделает шёнбрун. Вот и сделал!
Кляйн придвинул стул поближе к лавкам, сел, всмотрелся в лицо каталийца. Рэд лежал без памяти, возможно, под действием некоего препарата. Но лицо его не было изможденным, исхудалым от хвори. Широкая, наглая рожа крепкого бандита, а вовсе не лик умирающего.
Лейтенант склонил голову перед Ландау:
- Примите мои поздравления, герр барон. Насколько я понимаю, нынче великий день для рыбацкой гильдии.
- Он был бы таковым, если б не скверный случай. Колодец обвалился.
Кляйн пожал плечами:
- Я его видел. Упало не так уж много земли. За пару дней можно отрыть заново.
Ландау поморщился:
- Все гораздо сложнее, лейтенант. Если шёнбрун засыпать так, что вода исчезнет из виду, - он перестанет быть шёнбруном. Если его заново отроет другой человек или при других условиях, или даже другой лопатой – имеется риск, что свойства шёнбруна не восстановятся.
- Значит, нужно просто подождать, пока Рэд поправится?
- А также соблюсти те же самые условия. В точности те же, лейтенант.
Фон Ландау вложил в слова какой-то скрытый смысл, но Кляйн не уловил намека.
- В чем же проблема, герр барон?
Фишмайстер кивнул в сторону стола, на котором лежал гроссбух – учетная книга всех цуштандов.
- Вам известен цуштанд, который исполнял этот... Рэд?
- Так точно. Копать, как каталиец, согласно своей натуре. Ночью, поскольку бандит. В стороне от всех, поскольку иностранец. С песнями – поскольку в Лаэрте любят песни.
- Смотреть на девиц, - добавил Якка. - Я для него сделал Юлму. Очень красивая Юлма вышла.
- Чушь! - припечатал фон Ландау.
- Никак нет, - возразил лейтенант. - Я сам наблюдал все это. И записи в гроссбухе соответствуют.
- Конечно, соответствуют! Умелый обманщик прячет фунт лжи под пудом правды. Теория соответствия нрава уже трижды проверялась серьезными учеными. В чистом виде она не работает. Йориксен следовал ей, но только для виду. К теории нрава он добавил что-то свое, и не вписал в гроссбух. Секретный ингредиент.
Кляйн нахмурился:
- Вы обвиняете мастера Йориксена в обмане? Нет ничего проще, чем развеять подозрения. Позовите его сюда и задайте вопрос. Йориксен скажет, есть ли секреты, не внесенные в книгу.
- Я уже спрашивал и получил ответ. Якобы, в книгу внесены все компоненты.
- Якобы? Вы ему не поверили?.. - И вдруг лейтенант осознал еще одно обстоятельство. - Постойте, герр барон: а где мастер Йориксен? Почему мы обсуждаем его у него за спиной?
- Йориксен собирает вещи, - холодно отчеканил Ландау. - Через час он покинет Дунквальд.
- В каком понимании - покинет? Он же не отслужил и двух лет!
- Его мать захворала и просила сына вернуться в родовое поместье. Он подал прошение, я подписал.
Морщины собрались на лбу лейтенанта.
- Насколько я знаю, герр барон, Йориксен подал ходатайство недели две назад. И лишь сегодня вы его удовлетворили?
- Когда счел нужным.
- Барон, я нахожу это любопытным совпадением. Копатель Йориксена создал шёнбрун. Но из-за обрушения земли прямо сейчас доказать открытие невозможно. И именно сейчас вы спешным порядком отсылаете Йориксена. Когда шёнбрун восстановят, Фритьоф будет далеко отсюда.
Ландау прищурился:
- Имеете смелость обвинять меня?
- Ни в коем случае, герр барон. Лишь фантазирую о том, как развивались бы события, если б земля не рухнула. Шёнбрун уже стал бы доказанным фактом. В данный момент почтовый курьер вез был в столицу сразу две депеши: от меня – его величеству, от Йориксена – магнусу гильдии. В обеих говорилось бы одно и то же: эксперимент фишмайстера Йориксена привел к успеху.
- Пустые фантазии.
- В моей депеше говорилось бы еще кое-что, - с расстановкой продолжил Кляйн. - Бригадир двадцать девятой землянки не раз проявлял ненависть к Рэду, а также следил за ним. Оный бригадир неоднократно был замечен шепчущимся с вами, герр барон. Утром после несчастного случая камни видели, как он вернулся в поселок с грязной лопатой в руках. А солдаты, охранявшие поляну Рэда, заранее получили приказ: бежать с докладом к вам, едва покажется вода. Они покинули пост, что дало бригадиру определенную возможность.
Барон процедил:
- Шёнбруна не существует. Вы ничего не сообщите кайзеру, пока он не будет восстановлен. Я запрещаю вам, лейтенант.
Кляйн усмехнулся и погладил нашивку с серебрянным соколом.
- Боюсь, фишмайстер, вы не до конца осознаете, кто перед вами. Я – офицер дивизии особого назначения. Мы – меч в руке кайзера и доспех на его теле. Мы получаем приказы только из Шлисселя, и любая воля, кроме императорской, ничего для нас не значит.
Барон Ландау ответил:
- Вы ошиблись, когда назвали меня фишмайстером. Прошу не путать: я – обер-фишмайстер.
При этих словах он потер пальцем глаз, а затем поморгал.
Заразившись его примером, Кляйн тоже моргнул. Вернее, моргнул наполовину: веки сошлись – а разойтись не смогли. Они слиплись и сжались намертво. Лейтенант ослеп.
Он велел глазам открыться – но остался в темноте. Он вложил всю свою волю в приказ мышцам век. Те даже не дрогнули.
И тут он вспомнил про “мардур” в кобуре. Лейтенант был отменным стрелком, он мог уложить барона вслепую, просто на звук дыхания. Правая рука метнулась к пистолету – и замерла, не достигнув рукояти. Левой рукой он потрогал ее: правая была неподвижной и твердой, будто каждый мускул в ней окаменел.
Ровным голосом барон произнес:
- Фишмайстер умеет рыбачить. Обер-фишмайстер способен взять улов с собой. Больше не допускайте ошибки, лейтенант.
- Прошу прощения, герр обер-фишмайстер, - охрипшим голосом выдавил Кляйн.
В тот же миг его глаза открылись, а рука обрела подвижность – и отдернулась от револьвера, словно тот был раскаленным.
- Ваши извинения приняты, - кивнул фон Ландау. Затем повернулся к Якке: - Твой черед отвечать. Каждую ночь ты был с Рэдом. Видел что-нибудь, кроме записанного в книге?
- Я не грамотный, чтобы читать в книге. Но все, что назвал лейтенант, - чистая правда.
- Было ли что-то еще?
- Не припомню.
- Кому ты служишь?
Якка погладил ружье:
- Фишмайстера Йориксен был хороший господина. Но, по правде сказать, я вольный охотник, и никому не служу.
Фон Ландау зевнул. Зевнул и Якка – только рот его остался разинутым. Челюсть застыла в пугающем раскрыве. Кошки умеют так широко разевать пасть, но не люди. Казалось, еще чуть – и лопнет кожа на щеках.
Потрясение в глазах охотника сменилось ужасом. Он схватил челюсть обеими руками, нажал изо всех сил, пытаясь вернуть на место. Барон сказал, глядя на его потуги:
- Каждый кому-нибудь служит. Лейтенант – кайзеру, кайзер – дангарскому народу. Магнус Амир Седой служит Сеятелю и великой истине, я служу магнусу и гильдии рыбаков... На твоем месте я бы убрал пальцы изо рта.
Барон щелкнул зубами. Со стуком гильотины челюсти Якки сомкнулись. Если б между ними попался язык или палец – он был бы мгновенно перекушен.
- Итак, вы оба уяснили положение дел?
- Вы – главный, герра обер-фишмайстера... - сказал Якка с дрожью в голосе.
- Это всего лишь факт. Вы должны осознать нечто большее.
Ландау взглянул на Кляйна. Тот успел отойти от потрясения и начал соображать.
- Герр барон, положение состоит в том, что лишь каталиец Рэд может восстановить шёнбрун. Для этого он должен копать точно согласно цуштанду, включая и секретный компонент.
- Хвалю, - кивнул барон. - Продолжайте.
- Фишмайстер Йориксен в обиде на вас и вряд ли раскроет тайну. Она останется известна лишь самому Рэду.
- Вы двое наблюдали за ним больше, чем кто-либо. Хочу ваших догадок: в чем может состоять секрет?
Лейтенант и охотник переглянулись. Якка сказал:
- Рэда любит эту девочку, Грету. Когда получил ее, стал копать лучше.
- Учтено, - бросил барон. - Еще?
- Рэда привык, чтоб его уважали. Дави угрозой или силой – ничего не будет. Попроси как человека – сделает.
- Вот ты и попросишь... Что еще?
Барон глянул на лейтенанта, и Кляйн сказал:
- Полагаю, герр барон, каталиец не считает себя рабом. Вернее, он-то понимает, что находится в рабстве, но работает как вольный, а не камень. Йориксен обещал ему свободу за шёнбрун – лишь поэтому каталиец копал.
- Свободу? - Ландау издал смешок. - Он действительно думает, что я отпущу камня, способного копать шёнбруны?!
- Он ждет благодарности, герр барон.
- Ха-ха. Лейтенант, если я при игре в штосс поставлю на туза и сорву банк – туза-то я точно благодарить не стану.
- Тогда... - Кляйн пожевал губу. - Хотя бы изобразите благодарность. Не дайте Рэду понять, что он для вас – карта. Желаете вернуть шёнбрун – примите его за человека.
Барон поразмыслил о чем-то, пошевелил густой бровью, затем кивнул:
- Благодарю.
Он сомкнул веки, откинул голову на спинку кресла и издал храп. Потом внезапно открыл глаза и встряхнул головой.
В тот же миг Рэд зашевелился.
* * *
Только идиоты верят в чудеса. Таких парней зовут кладоискателями, они есть в каждой эсфере. Ленивый законник хочет разбогатеть на одном дуэльном споре. Бездарный художник ломит бешеную цену за свой “шедевр”. Темный рабочий ждет, что однажды его возьмут и выберут фабрикантом. А хилый пират, который даже рыбацкую шаланду не возьмет на абордаж, мечтает найти карту и выкопать клад. Отсюда, собственно, и пошло слово.
Рэд никогда в жизни не был кладоискателем. Но вот же штука: взял и выкопал сокровище! Не просто выкопал — а сам же создал! Услышь об этом парни из Старого порта Лаэрты – не побоялись бы рэдовых кулаков и подняли бы на смех. Чего уж там: он и сам себе едва мог поверить. Однако – как тут не поверишь?
Рэд очнулся не в землянке, а в теплом доме Греты. Первый день он запомнил плохо, но первая ночь – дело другое! Сама Грета осталась с ним. Объяснила, как смогла:
- Я буду ухаживать за тобой и кормить тебя, пока не поправишься. Такой мне дали приказ.
И так она румянилась при этих словах, так прятала глазки в пол, что Рэд сообразил:
- Может, тебе велели еще кое-что другое?
Не дожидаясь ответа, поймал ее за юбку и затащил к себе в постель. Она шутливо вырывалась:
- Нельзя, ты же больной!
А он взял и показал на деле, что сломанные ребра оному делу – не помеха.
Назавтра к нему пришли Якка и сокол. При входе сняли обувь и шубы, с Рэдом поздоровались за руку, как с вольным. Якка принес пожитки каталийца из старой землянки: любимые сапоги, резную фигурку девушки, письмо с угольным рисунком. Сокол поставил на стол две бутылки шнапса и жестами объяснил: одна – тебе в подарок; вторую сейчас выпьем вместе. Откупорил, наполнил стаканы и зачитал из словаря:
- Поздравляем тебя, Рэд. Ты совершил неслыханное.
Не в пример Йориксену, он говорил довольно чисто. Рэд спросил:
- А где же фишмайстер? Он первым в меня поверил, ему бы тоже выпить с нами.
И сокол передал Рэду письмо, в котором говорилось:
“Каталиец, прости, не выходит прощаться с тобой. Мой мама болен, я срочно ехать столица. Ты удача, Каталиец. Верь в себя!
Майстер Фритьоф Йориксен”.
Втроем выпили за Рэда, а потом – за фишмайстера Йориксена. Потом сокол зачитал с листа:
- Ты должен знать. Земля есть обвалилась, воды не видеть, шёнбрун не работать. Откопать можешь только ты.
После этих слов оба – Якка и сокол - поднялись на ноги и склонили головы перед Рэдом:
- Мы просим тебя: когда будешь здоров, сделай это.
Рэд никогда не умел искать выгоду. Другой мастер тени на его месте непременно спросил бы: а мне что перепадет? Затеял бы торг, выжал из дангарцев ведро-другое монет. Шутка ли – исцеляющий колодец! Это ж золотое дно!
Но Рэду как-то даже в голову не пришло поторговаться. Больно его тронула искренняя просьба. Якка – вольный охотник, а сокол – тот вообще офицер и дворянин. Но говорят с ним, вчерашним рабом, как с равным себе.
- Идет, - ответил Рэд, - когда поправлюсь, починю колодец. Только вы мне одно скажите: я теперь свободен, верно?
Они не поняли вопроса, и Рэд показал наглядно: снял цепь с камнем со своей шеи и бросил на стол. Сокол порылся в словаре и дал такой ответ:
- Ты свободен. Только когда копать – надевай камень. Чтобы было согласно цуштанду.
На это он согласился. А еще спросил сокола:
- Прости, брат, я до сих пор не знаю твое имя.
- Вольф, - ответил сокол. - Это значит Волк, по-вашему.
Рэд усмехнулся:
- Сокол по имени Волк? Бывает же!
Грета подала на стол, вместе пообедали, выпили, раскурили трубку. Так началась для Рэда сказочная жизнь.
Пока ребра не срослись, ему нельзя было браться за лопату. И более того: запрещался любой тяжелый труд. День за днем Рэд только валялся в постели или сидел в кресле, а Грета обхаживала его, как муарийского султана. Кормила до отвалу, мыла в горячей воде, ласкала по первому желанию. Временами пробирал стыд:
- Милая, много же тебе хлопот со мной! Сегодня ты посиди, а я похлопочу.
Она хватала его за руки и укладывала в постель, и много, с горячностью говорила. Рэд понимал ее примерно так:
- Это вовсе не хлопоты, а честь и почет. Я всем расскажу, как ухаживала за тем мужчиной, кто создал шёнбрун. Все будут мне завидовать.
В дангарском языке не было специального названия, типа “великий копальщик” или там “гений лопаты”. Грета всегда говорила много слов: “Тот мужчина, кто создал шёнбрун”. Рэд понимал, что совершил редчайший подвиг – раз даже название для него не придумано! А кроме того, было приятно, что Грета всегда вставляет слово “мужчина”.
Одно было чуточку скверно в его положении: донимала скука. Милая хотя бы хлопотала по хозяйству, ему совсем заняться нечем – только отлеживать бока. Даже книжку не почитаешь – в избе только пара книг, и те по-дангарски. От скуки он пускался в раздумия, и мысли обращались к одному предмету: почему у него получилось? В своем деле Рэд был очень хорош, но не в рытье колодцев. Если трезво подумать, ничем он не превосходил остальные сотни копателей. Дело в каталийской натуре, как сказал Йориксен? Тогда бы вся Каталия купалась в шёнбрунах. Или дело в вере? Да, поверить было нелегко, это и вправду заслуга. Но неужели из множества дангарцев никто другой не верил? У них же все тут замешано на вере, куда ни ткнись – то икона, то храм. Даже над кроватью Рэда висел образ Сеятеля... И в такой-то духовной стране никто не сумел основательно поверить?
Рэда с Гретой часто тянуло поговорить. Общались то рисунками мелом – нарочно для этого прибили доску к стене, - то на языке страсти. Но очень не хватало простого разговора, и Грета принялась обучать Рэда дангарскому. Показывала разные предметы и говорила их названия. Он записывал мелом, потом старательно заучивал, оставшись один. Она делала что-нибудь и называла действие, Рэд писал глаголы в другой столбик. Чертовы дангарские глаголы меняли форму от времени, и еще от непойми чего. Но Рэда это не смущало. После той науки, которую он уже одолел, дангарский язык – мелочь!
Вскоре он осмелел достаточно, чтобы выйти за пределы обиходных разговоров. И стал расспрашивать о волнующем: о вере.
- Правда ли, что все у вас сильно верят?
Для пояснения он указал на икону и молитвенно сложил руки.
- О, да! Без веры жить очень тяжело!
- Все верят? И камни, и вольные, и дворяне, и рыбаки?
Он показал цепи на шее, удочку в руках, птичек на мундире.
- Все хорошие люди верят. Бывают бандиты и злодеи, но их мало. У кого светлая душа – тот верит!
- Тогда объясни мне, любимая: в чем проблема вырыть шёнбрун? Я вот напрягся, поверил – и сразу получилось. А все ваши верят с самого детства! Отчего ж никто не выкопал?
Конечно, Рэд не мог сказать по-дангарски так мудрено. Нехватку слов он восполнил жестами: молился Сеятелю, потом копал, снова молился, снова копал.
Грета кивнула:
- Да, да, молились! У многих был такой цуштанд. Один мужик даже голос сорвал – перед каждой лопатой молился. Но не вышло.
Рэд ответил:
- Ты не поняла. Молиться одно, а верить – другое. Я никогда вашему Сеятелю не молился, я и слов-то не знаю.
- Я тебя научу! Слушай, любимый...
- Нет, потом. Сейчас объясни: я поверил в себя и смог. А другие почему не верят?
Чтобы она поняла, Рэд показал так: сперва помолился и указал на Сеятеля, потом помолился – и ткнул себе пальцем в грудь.
Грета возразила:
- Нет, нельзя верить в себя. Только в бога!
- Ха-ха. Я же верю.
- Нет, любимый, ты тоже в бога веришь, не в себя.
Он удивился:
- Как так?
Грета долго собиралась с мыслями, чтобы объяснить. Даже спалила пирог в печи, пока размышляла. Наконец, она придумала способ, взяла мел и стала рисовать.
Один человечек, второй человечек, третий, четвертый. Все с лопатами. Сеятель с неба смотрит на всех. Один копает – крестик. Другой копает – крестик. Третий копает – крестик. А на четвертого бог направил сверху белый луч. И тогда у него, у четвертого, брызнуло сияние из-под лопаты.
- Погоди... Хочешь сказать, Сеятель меня выбрал, или вроде того? Я для него как бы этот, избранный?
Грета нагнулась и поцеловала руки Рэда.
- Да нет же, ерунда! Сеятель меня не выбирал. Я в него даже не особо-то верю. Я верю в себя, понимаешь?
- Нет, в него, - ответила Грета со счастливой улыбкой.
- Крабья чушь!
Она тоже часто расспрашивала Рэда, но совсем на другую тему.
- Любимый, я похожа на каталиек?
- Вовсе нет. Они одни, ты другая.
- А какие они?
- Худые, смуглая кожа, темные волосы...
- Они красивее меня?
Вообще-то Рэд не очень любил такие разговоры. Не слишком много он имел опыта с девушками и толком не знал, как на такое отвечать.
- Слушай, зачем ты вечно спрашиваешь? А если я спрошу: у меня хозяйство длинней или короче, чем у других мужиков?
Без малейшего стеснения Грета все разложила по полочкам. В среднем у дангарцев вот такой по длине и вот такой по толщине. Чем выше парень, тем обычно длиннее. А Рэд выше любого дангарца в лагере, вот она и подумала при встрече, что у него будет длиной с кочергу. Но оказалось, у него всего-то с две ее ладошки. Выходит, в Каталии длина хозяйства не зависит от роста. Очень странно!
Рэд промычал:
- Гм... - и залился краской.
Грета спросила:
- А теперь-то скажи про каталиек!
Он скопировал ее подход к вопросу и объяснил чисто математически. Каталийки обычно бывают худосочны – поскольку любят танцевать, а еще много работают. Ножки у них стройные, это да, но бедра и груди сильно уступают той пропорции, что имеется у Греты.
Но он не сбил ее с толку:
- Я не про размер говорю, а про красоту. Кто самая красивая девушка, какую ты встречал?
Этот вопрос попал в больное место. Рэд поморщился, и Грета заметила, и теперь уж темнить не имело смысла.
- Самая красивая была лишь наполовину каталийкой, а на вторую – муаркой, или что-то вроде. Я встретил ее на корабле в последнем своем плаванье. Если поставить ее рядом с другими сеньоритами, то это как... как будто заморскую птицу с вот такими перьями принести в курятник.
Грета изменилась в лице.
- И ты с нею...
- Нет, не волнуйся, ничего такого. Во-первых, она замужем. А во-вторых... знаешь, говорят: красотка на судне – всегда к беде. Вот так и вышло.
- Ты ее любишь?
- Нет. Ты спросила: кто самая красивая? О любви речь не шла.
- А другую – любишь? Ждет тебя девушка в Лаэрте?
Печаль затуманила ему глаза.
- Милая, я сына люблю. И даже не знаю, жив ли он. Ты отправила мое письмо. Если оно дошло в срок, то должен быть жив.
Грета тоже взгрустнула вместе с ним, даже уронила слезу.
Потом все-таки спросила:
- А маму сына – любишь?
- Кара – обреро тени, девушка твоего ремесла. У нее доброе сердце. Но я был бы дураком, если б ее полюбил, а она – дурой, если б полюбила меня.
Почему-то Грета расплакалась, и Рэду пришлось ее утешать.
- Да успокойся, глупая! Ты намного лучше, чем Кара, и я тебя люблю, слышишь? Честно говорю! Ты должна мне верить. Я, черт возьми, выкопал шёнбрун!
Все чаще и чаще они обсуждали будущее. Рэд планировал вырыть шёнбрун и двинуть в Каталию. Там он заберет сына у Кары, закончит с нею все дела, и поженится с Гретой. Ремесло у Рэда такое, что может помешать семейной жизни, но к счастью, теперь-то он освоил новое! Возьмет и выроет в Лаэрте целительный шёнбрун. Такого во всей Каталии еще не видывали. Цену назначит умеренную, чтобы не только донам, а и трудягам по карману. На эти средства они с Гретой построят дом и славно заживут. Наверное, придется перейти в эсферу Медицины, но это не беда: по правде, Элига уже утомила Рэда своими капризами. А потом он научит Грету, как правильно верить, и она тоже выроет свой шёнбрун – например, такой, чтобы легко рожать детей. Посмотрит беременная сеньора – роды пройдут, как по маслу, и малыш выйдет крепышем с румяными щеками. Грета, конечно, первой испытает на себе...
К его удивлению, любимая спорила почти с каждым словом.
Она радовалась, что Рэд уйдет из Тени в Медицину – но только этому. Все остальное вызывало возражения. Отпустит ли барон Ландау Грету – еще неизвестно, и если не отпустит, то Рэд не должен настаивать. Только Сеятель может решать, заслужила ли Грета свободу. Затем, копать шёнбрун она не сможет. Вернее, копать-то можно, к работе ей не привыкать, но какой выбрать цуштанд? Это только фишмайстеру известно, больше никому. И главное: Грета не хотела жить в Каталии!
Поверить этому абсурду Рэд долго не мог. Девушка объяснила и на словах, и рисунками, а потом еще отказала ему в ласках:
- Не хочу сегодня! И в Каталию тоже не хочу, не заставляй меня!
- Как можно туда не хотеть?! Милая, ты только увидишь Лаэрту – сразу влюбишься! Там же солнце, тепло, песни, танцы! А какие дома, а машины, а корабли! Ты не обижайся, но ваш Дангар – глушь глухая!
- Посмотреть можно. Я съезжу с тобой, но потом обязательно вернусь. И ты тоже должен вернуться!
- Как так – должен? Кому это я должен?
Грета указала на икону Сеятеля:
- Бог дал тебе силу вырыть шёнбрун. Бог тебя любит. Ты не можешь его предать.
- Я ему, вроде, никогда не клялся в верности. А еще, я каталиец, и бог это знал. Мог догадаться, что я вернусь к себе на родину.
- Можно поехать в Лаэрту и сделать один шёнбрун во славу Сеятеля. И всем сказать, что это Сеятель дал тебе такую силу. Но если ты предашь его и бросишь Дангар – бог лишит тебя силы!
Рэд нахмурился:
- А он может?
- Конечно. Ты сам говорил, что только вера помогла тебе. Изменишь вере – и Сеятель отвернется от тебя. Никогда больше ты не создашь Колодец.
Потом она принялась описывать прелести жизни в Дангаре. Они поселятся в столице, купят большой особняк, почти как у дворян. Заведут камней – может быть, целых две дюжины. Грета будет заботиться о них, а Рэд – копать шёнбруны во славу божью...
Он слушал не слишком внимательно, поскольку решил: сначала точно поедем домой, а там, глядишь, Грета полюбит Каталию и прекратит упрямиться.
* * *
А потом каталиец окреп настолько, чтобы позволить себе прогулку. И посетила его шальная мысль: совершить с Гретой выход в свет. В Лаэрте влюбленные парочки ходят на танцы, в театры, в картинные галереи... Здесь, ясное дело, ничего такого нет. А Рэд, признаться, и в Каталии-то не был особенным ценителем искусства. Но сейчас почему-то приспичило ему выйти куда-нибудь по-особенному, празднично.
И он предложил Грете:
- Давай завтра пойдем в церковь.
Она ответила:
- Ты перепутал, завтра службы нет.
Он постарался объяснить:
- В этом и штука! Мы там будем одни, без никого! Выйдет необычно.
Это выбило ее из колеи. Целый день девушка ходила в сомнениях и роняла обрывки слов:
- А можно ли?.. Ведь неловко... Гордыня... Не по правилам... А что надеть?.. А нам откроют?.. Что, если кто-нибудь увидит?..
Грете было очень неловко явиться к Сеятелю в гости вот так, без приглашения. Но с утра следующего дня она стала прихорашиваться. Искупалась, сделала ногти, надела черные чулки с кружевом и красное платье с декольте, нарумянила щеки, начернила брови и ресницы, прилепила мушку на щеку... Словом, приобрела вид заправской путаны из Старой гавани. Рэд пришел к выводу: Сеятель не любит, когда люди хитрят. Шлюха пусть выглядит шлюхой, а бандит – бандитом. Что ж, это честно. Рэд надел свои любимые пиратские сапоги, подпоясался красным кушаком, одолженным у Греты, подправил бороду, чтобы торчала покуражистей, а волосы зачесал на лоб, чтобы лихо сверкать глазом из-под черных прядей. Посмотрел в зеркало – остался доволен: настоящий мастер тени!
Взявшись под руки, они направились в церковь. Шли они не торопясь, как на прогулке. Прогулочный шаг стоил усилий: Рэд привык шагать широко и вразвалку, а Грета – семенить. Ну, ничего, подстроились и начали наслаждаться. Погода стояла самая славная, весна целиком вошла в свои права. Щебетали птицы, припекало солнышко, тут и там радовали глаз распустившиеся ландыши. До храма дошли слишком быстро, и Рэд предложил:
- Давай прогуляемся еще.
Двинули дальше, и вскоре очутились в главном поселке. Была середина смены, камни трудились на своих цуштандах. На пути встречались только вольные: писари да офицеры. Грета робела перед ними и опускала взгляд, а Рэд кивал им в знак приветствия. И встречные вольные люди - даже офицеры - кивали в ответ. Многие удивлялись, хмурили брови, но ни один не оставил его без ответа.
- Видишь, милая: нас уважают!
Будь Рэд более склонен к самоанализу, он заметил бы в себе перемену. С каких пор его заботит, что думают другие? Всю жизнь он плевал на чужие мнения: хоть сеньоров, хоть донов, а тем более – чужестранцев. Месяцы рабства сказались на нем: обычное людское уважение, которое в Каталии считалось неотъемлемым правом, теперь радовало, как особая привилегия. Рэд ощущал себя главарем или капитаном, хотя всего лишь стал свободным человеком...
Но он не копался в себе. Было радостно – вот и радовался.
Руку об руку с Гретой подошли к центральному зданию, поздоровались с часовыми. Служивые не удержались от того, чтобы обшарить глазами гретины прелести. Это тоже было приятно. В здешних краях Грета – самая красивая девушка, и теперь она принадлежит только Рэду! Для порядку он показал солдатам кулак: даже не думайте, не про вас пташка.
А когда двинулись дальше, Рэд ощутил затылком пристальный взгляд. Обернулся. На балконе третьего этажа курил барон Ландау – и внимательно следил за парочкой.
Грета нашлась мгновенно: сразу присела в реверансе, склонив головку.
- Гутен таг, герр барон.
Рэд тоже поклонился по ее примеру.
Ландау смотрел сверху вниз. На его лице не было обычной надменности, не было гнева или удивления, или какого-либо иного чувства. Он смотрел так, как можно смотреть на гвоздь или скамейку. Рэду стало не по себе.
- Гутен таг, герр барон, - повторил он с легким нажимом, как бы требуя реакции. Он понимал, что может разозлить Ландау, но гнев был бы лучше полного безразличия.
- Гутен таг, - наконец, произнес барон и сделал движение трубкой.
Любовники двинулись дальше. Когда терем пропал из виду, Грета сказала:
- Ты очень смелый.
И снова Рэд не заметил перемены в себе. От слов девушки он с гордостью выпятил грудь: да, я смелый, одолел свою робость перед этим типом! Меж тем, еще год назад он не робел ни перед донами, ни перед капитанами, ни перед самим солантийским дожем.
И вот их тропинка привела обратно к храму. Рэд дернул дверь – оказалось открыто. Он откашлялся и сказал в пустоту: “Гутен таг”, - затем вошел. В безлюдном храме царили тени, пахло благовонием, лаком и сосновым брусом. Эха не было, лишь половицы скрипели под ногами, и этот звук почему-то казался оглушительным. Втянув голову в плечи, Грета шла на цыпочках. Рэд собирался быть уверенным и дерзким: что ему храм чужеземного святого? Но почему-то тишина смутила и его. В полном молчании дошли до фрески с Колодцем, перед которой Грета сразу принялась молиться. Рэд не понимал слов, но слышал заискивающие жалкие ноты. Девушка старалась унизиться перед Сеятелем. В конце молитвы она преклонила колени и поцеловала ноги святого, изображенного на фреске.
Все это благоговение давило Рэда. Незримая аура дангарской веры побуждала его согнуться и ударить лбом о землю. Казалось, этой церкви противен вольный человек с поднятой головой.
Он сказал Грете:
- Зачем гнешь спину? Ты же понимаешь, что он даже не бог?
Девушка не поняла, но Рэд продолжил:
- Настоящие боги не похожи на людей. Боги – это древние владыки, живущие в бездне. Они создали людей для забавы, а потом устали от них и сотворили сушу, чтобы отселить людей подальше. Этот парень на твоей иконе выглядит как человек. Значит, он не создатель, а один из тех, кого создали.
Грета не понимала, но слышала богохульную, дерзкую интонацию. Она схватила Рэда за руки и стала втолковывать что-то. Он перебил ее:
- Сама подумай: что он сделал особого? Засеял поле – тоже мне! И все ему помогали – зайцы, птицы, даже камни. Когда столько помощников, то любой справится! Потом, смотри: мой шёнбрун. Вы все верите в Сеятеля – и никто из вас не смог. А я поверил в себя – и вот вам, готов Колодец! Подумай теперь: надо ли перед ним бить поклоны?
Он не надеялся быть понятым, но все же пояснял жестами свои слова. Вы все копаете и молитесь – пшик. Я копаю и верю в себя – я молодец!
И вдруг из-за его спины раздался голос. Резко обернувшись, Рэд увидел служителя церкви – не главного священника, а одного из подмастерьев, раба в серой сутане. Тот покачивал головой из стороны в сторону и говорил мягко, но укоризненно – видимо, возражал каталийцу.
Грета согнулась перед служителем, подставив голову под жест благословления. А Рэд выпятил подбородок и спросил:
- Скажешь, я не прав? Я же вырыл шёнбрун, а ваши – не смогли!
Храмовник осознал, что Рэд не понимает слов, и умолк, перейдя на одни только жесты. Он показал, как Рэд копает яму, и Рэд воскликнул:
- Ну, да, я вырыл шёнбрун!
Храмовник улыбнулся и покачал головой: нет, не ты. Указал на Сеятеля с лопатой в руках, потом на Рэда, потом - снова на лопату. Копал Сеятель, а ты был его инструментом.
Рэд фыркнул:
- Крабья чушь! Этот парень не спускался с неба, чтобы мне помочь! Я его вообще в глаза не видел!
Служитель церкви показал на рот каталийца. Изобразил, как рот открывается, вылетают слова... Затем снова указал на парня с иконы. Не ты говоришь, каталиец: это Сеятель говорит твоим языком.
Рэд помедлил, пытаясь осмыслить. Звучало как полнейший бред, но что-то в этом бреде тревожило его, и даже пугало.
- Не путай меня, храмовник. Я сам решаю, что делать. Никакой блаженный селянин не шепчет мне на ухо. Сегодня взял и пришел сюда, в храм – что на это скажешь? Все ходят в другой день, но я выбрал этот.
В ответ храмовник указал на руки Сеятеля, потом на руки Рэда и Греты. Изобразил, как Сеятель берет их двоих за руки и ведет сюда, в пустую церковь. И вот они здесь, у его ног, а он, довольный, смотрит сверху.
Рэд мотнул головой:
- Что ж за чушь ты несешь! Я пришел сюда не на поклон, а для развлечения! Сводил бы девушку в театр или на танцы, но у вас такого нету. Есть только храм – вот мы и пришли!
Служитель церкви молча воздел глаза к Сеятелю: дескать, это он привел вас сюда.
Рэд вскричал:
- Да ты посмотри на нас! Мы ж нарядились на свидание, не в церковь! Я вот начистил сапоги, подстриг бороду, раздобыл красный кушак. Грета – вся в румянах да в помаде, и в платье с сиськами.
Он даже прошелся с Гретой под ручку, чтобы показать, как все глазели на нее, а он гордился.
Храмовник улыбнулся и погладил свое предплечье. Рэд знал, что там, под серым рукавом сутаны, скрывается рабское клеймо. И странное дело: наличие клейма давало храмовнику особую уверенность в споре. Как будто он постиг истину, доступную лишь рабам, а Рэд ничего не понимает потому, что не может признать себя камнем.
Затем храмовник поклонился Сеятелю и провел от священного лика лучи: к сапогам Рэда, к бороде, кушаку, к румяным щекам Греты. “Все это выбрал для вас он. Не вы так решили – он решил.”
В душе Рэда полыхнул гнев. Он бросил храмовнику:
- Значит, теперь Сеятель решил, что нам пора валить.
Взял Грету за руку и утащил прочь из храма. Раб в серой сутане только кивнул им вслед, поглаживая клеймо на предплечье.
В дороге до дому они молчали. А там Грета сразу переоделать в домашнее и принялась хмуро готовить ужин, не говоря Рэду ни слова. Ему стало неловко: похоже, он обидел девушку поспешным бегством из церкви. Сразу и посмеялся над ее верой, и грубо оборвал свидание. Почему же он так поступил?
Раньше-то Рэд видал разные храмы – мерганские, муарийские, солантийские. Ритуалы там были самые чудные: вспомнить только, что делают муары с тотемом черной девы. И никогда ни на кого Рэд не злился за их веру. Даже скорее сочувствовал: не повезло же беднягам – верить в этакую чушь. Но тут зачем-то вызверился на храмовника...
Рэд стал вспоминать свое чувство при разговоре в церкви. Только ли гнев это был, или что-нибудь еще? Нет, положа руку на сердце, вовсе не гнев. Страх – вот что было! Слова раба в сутане испугали его. И вовсе не глупостью они пугали, а напротив – отблеском истины. Храмовник говорил уверенно, даже со снисхождением, а Рэд все кричал: “Бред! Крабья чушь!”Рэд отбивался от чужих слов, закрывшись щитом из брани.
Поняв это, он пришел на кухню к Грете, обнял, чтобы успокоить, а потом спросил:
- Вы верите, что Сеятель управляет всем на свете?
Когда он растолковал вопрос, Грета просияла:
- Да, конечно!
- То есть, вообще всем?
- Да, любимый.
- И то, что я стал рабом, а ты путаной – тоже он сделал?
- Конечно.
Она продолжала сиять, и Рэд нахмурил брови:
- Что же здесь хорошего?
- Мы с тобой вместе, ты вырыл шёнбрун. Это все сделал Сеятель. Он заботится о нас.
Рэд не смог продолжить спор. Его мысль уперлась в нечто великое, недоступное рациональному пониманию. Тут можно было только принять на веру.
Чтобы избавиться от трудных размышлений, он обнял Грету и уложил в постель.
* * *
- Ты есть полностью здоров, - произнес барон фон Ландау, завершив осмотр. За его плечами, словно часовые, стояли Якка и Вольф.
- Ночью ты чинить шёнбрун. Работать согласно цуштанд. Ты петь песня и думать про Каталия. Якка помогать тебе с ведро. Строго соблюдать!
Рэд все это знал. Он знал даже то, чего барон не упомянул: нужно верить.
- Натюрлих, герр барон, - сказал Рэд. На сей раз с верой не будет никаких проблем.
- Когда ты кончить шёнбрун, я прихожу смотреть.
- У тебя есть какая-то болячка? - уточнил Рэд. - Если здоров, то не заметишь разницы. Возьми с собой кого-нибудь больного.
- Я сам знать, - сказал барон.
- Когда ты... - Рэд хотел спросить: “когда отпустишь?”, но ведь и сейчас его никто не держал. - Когда ты дашь мне денег на дорогу?
Ландау поглядел на Вольфа. Тот был более понятлив и растолковал барону.
- Кончить шёнбрун – тогда деньги.
Рэд набрался наглости:
- И Грету отпустишь со мной?
Вольф кивнул на девушку и сказал барону пару слов. Тот отмахнулся, скривив губы. Мол: бери, дерьма не жалко. Рэд набычился:
- Зря ты так, герр барон! Не говори так про мою девушку.
Вольф покачал головой и переводить для барона не стал.
Ландау сказал:
- Делай шёнбрун.
Затем ушел, забрав с собой свиту.
Вечером Грета всюду зажгла свечи, не стала есть ужин и безудержно молилась. Падала на колени, гнула спину перед ликом Сеятеля, потом звала Рэда, целовала ему руки, умоляла тоже поклониться.
Он тоже прочел молитву и отвесил поклон. Рэд был абсолютно уверен в себе. Не в дядьке с иконы, а именно в себе. Впрочем, как знать – может, веру в себя послал ему Сеятель?..
Копать оказалось легко и приятно. Якка разжег костер – поскольку прежде так делал, - но тепло было и без костра. Рэд выбрал репертуар на ночь: решил вспомнить всякие любовные песенки, а потом исполнить для Греты. Принявшись за работу, ощутил удовольствие и вдохновение. Пришли на ум прежние светлые мысли: когда окончу шёнбрун, закроется весь этот лагерь. Опыты будут не нужны, и бедные камни получат спасение. Дураки же служат у них в церкви! Причем тут Сеятель? Я, каталиец, всех избавлю от бед!
Ночь пролетела так быстро, что он даже не успел устать. Правда, и до воды не добрался: многовато земли обвалилось на дно. Он хотел поднажать и окончить уже засветло, но на рассвете явился барон Ландау с солдатами и запретил копать. Нужно соблюдать прежний цуштанд, который гласил: копать только ночью.
По дороге домой Рэд задумался: зачем, собственно, барон привел солдат? Но вспомнил прошлую выходку бригадира и получил ответ: готовому шёнбруну нужна надежная охрана. Кстати, забавно: Рэд так и не удосужился узнать, что сделали с бригадиром. Засекли плетьми или повесили, или дали какой-нибудь зверский цуштанд? Нужно будет спросить у Вольфа...
Все это вылетело из головы, едва Рэд вошел домой. Грета встречала его нарядная, в белых кружевах, за пышно накрытым столом. Было ясно: она не спала всю ночь, ждала и молилась.
Рэд сказал:
- Милая, я очень тебя люблю! Извини, сегодня не успел докопать, но завтра уж точно закончу.
Они позавтракали вместе, полюбились, выспались в обнимку. Вечером Грета снова принялась молиться, а он поужинал, выпил для бодрости крепкого чаю и сказал на прощанье:
- Скоро вернусь. Там дел часа на три, не больше!
Копать, действительно, осталось всего ничего. Понимая это, барон Ландау пришел на поляну еще с вечера. Но Рэд сказал ему:
- Найн, это не по цуштанду. Якка с костром – цуштанд, вы с солдатами – нихт.
Барон нехотя согласился и вместе с солдатами ушел на почтительное расстояние. А Рэд вгрызься лопатой в землю и очень скоро ощутил сырость. Едва под ногами начало хлюпать, он нашел языком дырки от выбитых зубов и загадал: шёнбрун, родимый, сделай так, чтобы они выросли заново. Вот Грета удивится: вернусь домой – все зубы на месте!
А других мыслей как-то и не было. Слишком он прижился к своей роли и к шёнбруну, и к уважению. Чудо свершилось месяц назад, и к нынешнему дню вошло в привычку. Когда воды набралось по отвороты сапог, Рэд просто крикнул:
- Якка, дас вассер! - и вылез из Колодца.
Охотник сбегал позвать барона. Тот явился с десятком солдат, двое несли фонари. Ландау велел им встать по бокам от ямы и светить вниз. Подошел, наклонился, заглянул.
- Ничего не увидишь, там просто вода, - усмехнулся Рэд. - Ты лучше за болячкой следи – она сразу исчезнет!
И сам нашарил языком просвет меж зубов, ожидая, когда новый резец появится из челюсти.
А барон Ландау все стоял и смотрел вниз, стоял и смотрел. Нечто странное было в его позе...
- Да что ты высматриваешь? - не выдержал Рэд.
Барон обронил приказ, и камень с фонарем спустился на дно колодца. Встал посреди ямы, осветил круг воды. Ландау смотрел, по-стариковски скрючив спину... И вдруг Рэд сообразил: барон выглядит как человек, которому крепко, со всего размаху врезали под дых.
- В чем дело, герр...
- Ди тойшунг! - процедил Ландау страшным голосом. - Дас ист кайн шёнбрун!
Солдаты сорвали ружья с плеч. Блестящее кольцо штыков окружило каталийца.