Каталиец Рэд понятия не имел, какую глупость совершает. А ведь Якка предупреждал его, и не раз. Рэд не знал дангарского, но двуликая женщина-дух, живущая на его руке, могла бы перевести.
В этих местах никто и никогда не разыскивал беглых камней – не было толку. Летом они блуждали по чаще неделю-другую, а потом, голодные и изможденные, выбирались к людям. Их подбирали и возвращали куда следует.
Зимою же беглецы погибали. Трех дней хватало морозу и волкам, чтобы расправиться с самыми стойкими. Посылать людей на поиски – означало рискнуть еще и ими. Какой прок вместо одного раба терять двоих или троих?
На сей раз вышло иначе лишь по единственной причине: “Я надеюсь на тебя, каталиец!” Фишмайстер Фритьоф Йориксен вызвал Якку и попросил:
- Возьми солдат, верни каталийца. Он мне нужен.
Якка ответил:
- Мастер, завтра к полудню пошли извозчика на санях, пускай ждет меня на дороге у могильного камня. А за Рэдом пойду я один. Сам потерял – сам и верну.
Тогда уже перевалило за полдень, было поздно выходить на поиски. Якка лишь подготовился: взял на складе солдатскую фузею, которая не стоила доброго слова, прибавил к ней нож и топор. Убрал трубку и кисет, пожевал листьев чамки, чтобы уничтожить запах дыхания. Наполнил две фляги самым крепким шнапсом, собрал пищи на три дня – и лег спать пораньше, дабы набраться сил. Лишь на рассвете он надел снегоступы и двинулся в лес.
Где искать следы каталийца, Якка знал наверняка. От того места, где Рэд его ударил, есть только две тропы: по одной пойдет умный, по другой – дурак. Рэд дураком не был. Он двинул по исхоженной тропе в сторону реки, пряча свои следы за множеством чужих. Вот только каталиец торопился, а к тому же был высок. Его выдавала и глубина следа, и ширина шага.
Не дойдя до реки, каталиец должен был свернуть с тропы. Глупый человек свернул бы где попало, умный – там, где не останется следов. Рэд выбрал место с поваленной сосной. Прошел от нее дальше по тропе, сбил с толка погоню, потом вернулся, ступая в собственный след. Встал на ствол сосны, по бревну сошел с тропы в сторону, соскочил в кусты малинника, продрался сквозь них и углубился в чащу. На бревне следов не осталось, а дальше их скрыл малинник. Правда, кусты изломаны – ну, мало ли, медведь приходил... Смешная хитрость. Медведи два месяца как спят, а изломы на малине свежи, это видно сразу. Якка прошел сквозь кусты – и вновь обнаружил следы каталийца.
Дальше поиск был очень легок. Якка видел цепочку следов так ясно, будто за Рэдом тянулась красная нить, и отдал должное: каталиец шел в нужном направлении. Якка не боялся выстрела из засады, ведь Рэд забрал Эйкху. На этом ружье лежит заговор, духи предков не дадут пуле Эйкхи убить Якку. Он не боялся и волков – их приманила более шумная добыча, каковой был каталиец. Одно будет плохо: если Рэд смог удалится больше, чем на дневной переход, - тогда придется ночевать в лесу. Но Рэд не смог, Якка это знал. Якка видел весь его путь.
Как любой неопытный беглец, Рэд шагал целый день без передышки и достиг примерно тех мест, где стоит могильный камень. Он смог не сбиться с пути – это заслуга. Но истратил все силы и уже затемно, полностью истощенный, стал устраиваться на ночлег. Лежанку сделал наспех и без умения, от мороза и ветра она не защищала. На шум и запах пришли волки, но Рэд сумел отбиться: он крепок, и Эйкха при нем. Но серые долго не давали спать. Лишь перед рассветом, замерзший и измученный, он забылся сном. Такой сон – самое лучшее, чтобы лишиться остатка сил. Нынче Рэд будет слаб, как дитя, и вернуть его не составит труда. На это Якка и делал расчет.
После полудня охотник увидел раненого волка. Бедный зверь припадал на одну лапу, с такой раной сложно будет охотиться, а значит, и дожить до весны. Якка предложил ему помощь, но зверь побоялся подойти. Якка попросил духов залечить волчью лапу и пошел по цепочке из капель крови. Она вела туда же, куда и следы каталийца.
Спустя пару часов Якка нашел Рэда – живым, но без чувств. Рэд сделал страшную глупость — наверное, от усталости: провел ночь на вершине холма. И лежанку не вырыл, просто сидел, привалившись к стволу дерева. Зимний ветер выпил все его силы; даже диво, что до сих пор жив.
Первым делом Якка проверил Эйкху – не забрал ли каталиец ее душу? Счастье: душа была на месте. С легким сердцем Якка принялся будить Рэда. Похлопал по шекам, влил шнапса в рот, развел костер. Когда свет разума показался в глазах чужака, Якка накормил его и все объяснил.
- Ты очень глупый, раз меня не слушал. Зимой убегать нельзя, умрешь. Сильно хочешь бежать – дождись лета, хотя и это глупо. А спать на ветру – все равно, что себя убить. Спать нужно не там, где сморило, а где хорошее место для лежки. Но двуликая, сидящая на руке, уберегла тебя. Снежинки все еще тают на твоих губах и щеках, это хороший признак. Сейчас отогреешься чуток, и пойдем к могильному камню, там ждет извозчик с санями.
Сила костра влилась в Рэда, он стал соображать. Рэд напоминал Якке хищника – например, того же волка. Волк умен и силен, но слишком честен, потому его мысли всегда легко угадать. Столь же легко Якка понимал каталийца. Не дожидаясь, пока Рэд сделает что-либо, охотник сказал ему:
- Не бойся, я мстить не стану. Если б ты украл душу Эйкхи, я бы бросил тебя замерзать. Но ты умный, что этого не сделал. Сейчас пойдем к могиле рыбака, сядем в сани и поедем домой. Если снова сбежишь – я за тобой не пойду. Хочешь замерзнуть – твое дело. Двуликая, переведи ему, пожалуйста.
Последние слова охотник обратил к женщине на руке Рэда. Похоже, она вняла просьбе: каталиец понял Якку и бежать не стал. Да вряд ли он смог бы. К саням пошли в обнимку, Рэд опирался на Якку, иначе падал бы на каждом шагу. Охотник легко нашел путь и за какой-нибудь час вышел к могильному камню. Там ожидали обещанные сани. Извозчик сказал с уважением:
- Якка, ты как всегда!..
- Совсем не так, - возразил охотник, сбрасывая Рэда в сани. - Обычно я не таскаю тяжеленных каталийцев.
Сели и поехали, извозчик подстегнул коня, чтобы успеть до ночи. Якка укрыл Рэда шкурами, тот согрелся и начал дремать. Якка сказал ему:
- Думаешь, раз тут один могильный камень, то и покойник один? Нет, мертвецов полно, их просто не хоронят. Хоронить-то нечего: к третьему дню волки все кости растаскивают. Но год назад в этих местах пропал фишмайстер. Целый мастер-рыбак в красивом плаще, да с серебрянным сомом! Решил ночью пойти в женское селение, и Йориксен ему сказал: “Не ходите, герр фишмайстер, метель же!” А тот уперся, вот как ты: “Хочу и пойду! Здесь рукой подать!” Взял шнапсу для девочек, надел тулуп, вышел... И все, больше никто его не видел. Видать, в потемках спутал тропинку. Стали искать – через пять дней нашли обглоданный череп. А другие кости уже по волчьим логовам, поди собери. Думали отправить череп в Хофштадт, родне фишмайстера, но Йориксен возразил – он понимает в таких делах: “Нельзя череп и кости хоронить порознь. Закопаем тут, чтобы возле скелета”. Так и появился этот могильный камень.
Извозчик сказал:
- Якка, он же не понимает по-нашему.
- Она переведет, - Якка задрал рукав Рэда и показал извозчику наколку.
- Тьфу, страшная какая!
- Уж такие в Каталии духи. Но изрядную силу имеет. Он улегся спать на вершине холма и не помер: двуликая спасла.
- Что, в мороз спал прямо на вершине?!
- Каталиец... Так вот, Рэд, слушай дальше. Того фишмайстера не стало, Йориксен остался один. Написал бумагу в гильдию: пришлите мне напарника, тяжко работать в одиночку. Йориксен молод, но дело свое знает. Он ждал, что станет начальником и получит кого-нибудь в помощь. Но прислали мастера Ландау с гербовой бумагой: теперь Ландау главный, Йориксен – помощник. Ландау этот хотел работать в столице, а попал сюда, потому ходит злой, как барсук, и ищет, на ком отыграться. Не вовремя ты сбежал, Рэд...
- Якка, он уснул, - сказал извозчик.
- Ничего, двуликая запомнит и перескажет ему.
- А если она тоже уснула?
- Духи никогда не спят.
- Откуда знаешь? Может, они спят точно тогда же, когда и ты?
Якка только усмехнулся: с таким дурачиной без толку спорить. Уселся поудобнее, опершись на спящего Рэда, положил на колени ружье, по которому успел соскучиться, и раскурил долгожданную трубку.
Сани тем временем подъезжали к поселку...
* * *
Рэд не сразу понял, что проснулся. Сначала в сумрак забытья вторглись звуки - свистящие и каркающие, терзающие слух. Такая музыка могла звучать в бездне, куда провалилась его черная душа. Первым делом Рэд подумал о письме: “Краб меня сожри, так и не успел...” Лишь потом сообразил, что это – не пение Древних, а чертова дангарская речь. Значит, он все еще здесь: и в мире живых, и на каторге. Дангарцы не дали ему подохнуть, а теперь сидят рядом и что-то обсуждают. Рэд решил пока не открывать глаз: притвориться спящим и послушать.
Голосов было три: два незнакомых, третий принадлежал Фритьофу Йориксену. Незнакомцы сидели, фишмайстер расхаживал по комнате, его реплики совпадали со звуком шагов. Разум Рэда еще дремал после забытья, и речь воспринималась не умом, а чувствами. Он почти не понимал слов, зато чуял все эмоции в голосах.
Йориксен говорил так, будто хотел убедить остальных. Сыпал аргументами, менял подходы: то напирал логикой, то уходил в шутку. По многословию было ясно: позиции Йориксена слабы, он силится доказать нечто несусветное.
Один из незнакомцев отвечал: кратко, холодно, надменно. Иногда поворачивался в сторону Рэда, и тогда его голос подрагивал от омерзения.
Ну, а третий изредка вставлял по паре слов – как бы равнодушных, но с проблеском интереса. Не по голосу, а по рисунку эмоций Рэд узнал его: то был сокол. Кроме интереса, в голосе звучала еще и гордость. Видимо, сокол предсказывал побег Рэда, и теперь доволен собой.
Конфликт дангарцев нарастал, голоса звучали все резче. Йориксену никак не удавалось убедить надменного незнакомца. А спор, похоже, касался Рэда: то и дело проскальзывали слова «каталиец», «шёнбрун», «цуштанд». Йориксен что-то одно прочил беглому рабу, надменный дангарец – совершенно иное. Болезнь помешала Рэду дослушать этот спор до конца. Черная склизкая тварь зашевелилась в его груди, сдавила щупальцами легкие – Рэд затрясся в приступе кашля и открыл глаза.
Спорщики умолкли, обернувшись к нему. Незнакомец приблизился, прислушался к кашлю, стараясь понять: как глубоко тварь-болезнь уже вгрызлась в нутро? Кашель унялся, Рэд перевел дух и посмотрел незнакомцу в глаза. Это был новый фишмайстер в лазурном плаще с фибулой в виде золотого сома. Лицо у него было типично дангарское, породистое: массивный твердый подбородок, крючковатый нос, высокий лоб. Дворянин, видать. Никогда Рэд не любил дворян.
Незнакомец щелкнул пальцами, будто подозвал собачку. Йориксен вложил в его руку словарь. Когда эти двое очутились рядом, стала заметна разница в возрасте. Харизма и напор придавали Йориксену силы, однако он был молод – не старше тридцати. Лоб второго фишмайстера бороздили морщины, в висках густо белела седина.
Он извлек из словаря листок с заготовленными фразами и прочел первую, близоруко прищурившись:
- Я есть барон Альфред фон Ландау, старший мастер-рыбак.
Не ожидая ответа, сразу прочел и вторую:
- Ты есть беглый раб. Ты заслужил казнь.
Рэд снова закашлялся. Морозной ночью черная тварь в груди проголодалась и теперь жадно жрала его легкие.
- Плевать, - прокашлял Рэд. – Валяй, казни. Отмучаюсь быстрее.
Ландау расстегнул плащ и вынул из внутреннего кармана слуховую трубку. С помощью точно такой же другой доктор в далеких-далеких землях выяснил, что Рэд умирает.
Барон наклонился над больным и замер в замешательстве. Рэд был привязан к кровати, но Ландау все равно побаивался прикасаться к нему. Что-то сказал соколу, тот ответил усмешкой. Ландау повторил тверже, и сокол нехотя вынул пистолет. Очень хороший пистолет – каталийский “мардур” калибра 0,29, компактный, пригодный для скрытого ношения. Вид этого оружия отозвался в душе Рэда щемящей тоской.
Ландау холодно бросил что-то, его сморщенный нос и губы позволили понять смысл: «Я не боюсь раба, а брезгую прикасаться. Ты его раздень».
Сокол помедлил, взвесив право барона приказывать. Потом расстегнул телогрейку и рубаху на Рэде. Ландау приложил трубку к груди каталийца и стал слушать. Маска брезгливости не покидала его лица.
- Не пыжься без толку, - буркнул Рэд. – Это саркома.
Название хвори звучало одинаково на двух языках. Ландау еще послушал, потом всмотрелся в лицо Рэда – изможденное, осунувшееся, с желтизною. Слегка кивнул, признав чужой диагноз. И тут на дворянской роже барона проступила растерянность. Ее суть Рэд понял легко, поскольку знавал немало жестоких гадов. Раба нужно наказать за побег. Но быстро казнить человека, который уже умирает медленно – непозволительное милосердие! Своею смертельной хворью Рэд ставил барона в тупик.
Так и не приняв решения, Ландау отошел от кровати и махнул Йориксену: твоя очередь. Тот взял словарь и сел подле Рэда. Вынув лист с заготовкой речи, зачитал по словам:
- Каталиетц, ты меня разочаровать. Я есть обида. Ты нарушил договор.
Рэд поперхнулся. На сей раз – вовсе не от хвори.
- Это я-то нарушил договор?! Краб тебя задери, фишмайстер! Ты обещал свободу, и где я теперь?!
Рэд подергал руками и ногами, которые стягивали ремни.
- Ты не сделал дело. Но я дал тебе хорошая награда. Награда зер гут, ихь бин милостив! А ты подвел меня!
- Я все сделал, чего ты хотел! Колодец готов! Ты обещал свободу, а дал – драную шлюху!
Грета не заслуживала таких слов. Не на нее Рэд злился, а на мерзавца в плаще. Обманул и предал, а теперь еще корчит невинность!
- Каталиетц, я не понимать.
- Ты не исполнил обещание, фишмайстер. Будь мы в Лаэрте, я б тебя вызвал и порубил на куски. Ты сказал: свобода за колодец. Будет шёнбрун – будет фрайхайт. Теперь шёнбрун – йа, а фрайхайт – найн!
Йориксен поморгал в недоумении, глянул на сокола, тот сказал несколько слов. И лишь теперь до рыбака дошло. Лицо аж вытянулось в понимании – и предельном изумлении. Он заговорил по-дангарски, спохватился, буркнул: “Шайзе”, принялся терзать словарь.
- Ты не вырыл шёнбрун, каталиетц! Ты сделал простой колодец... яма с вода! Я надеяться: шёнбрун!
Вот теперь начал понимать и Рэд.
Начал понимать – и сразу осекся в мысли. Бред, не может быть такого! Крабья чушь!
- Повтори, - попросил он.
Барон Ландау бросил что-то – дескать, много чести, повторять ему. Но Йориксен медленно и внятно повторил:
- Ты вырыл не есть шёнбурн. Ты вырыл простой бруннен, колодец с вода. А я хотеть: Прекрасный Колодец. Ты понимать, что это такое?
О, да, Рэд понимал. Много раз он слыхал о волшебных Колодцах. Об одном из них слышал столько, что хватит на чертов роман в стихах. Полгода, пока Рэд ждал приговора, его сосед по камере описывал Колодец. Другие узники говорят про своих баб, про удачные дела, про - сколько раз ходили на абордаж и скольких парней уложили на дно моря. Этот – только про Колодец волшебства. Из-за Колодца-то он угодил за решетку, и никак не мог с этим смириться - все болтал и болтал, надеясь выболтать всю горечь. Под конец Рэд прижал его к стене и пообещал выбить зубы, если услышит еще слово на эту тему.
Так что о Колодцах Рэд слышал предостаточно. Но не мог даже подумать, что Йориксен хочет именно Колодец волшебства. Ведь последней крысе в трюме самого захудалого бота известно: смертный не может вырыть Колодец!
- Фишмайстер, ты очумел. Все Колодцы создали Древние боги. Еще бы попросил меня создать реку или скалу!
Йориксен знал слова “Древние” и “Колодцы”, от них угадал и весь смысл фразы. Пролистав словарь, ответил с лукавой улыбкой человека, знающего тайну, сокрытую ото всех:
- Не Древние, а Сеятель создал шёнбруны. Я верю: ты смочь повторить!
Рэд попробовал вытащить руку из-под ремня. Она изрядно затекла, а кроме того, требовалась для общения. Ландау возмутился, но сокол все же расстегнул ремень. Рэд освободил руки, растер запястья, размял кисти. С радостным удивлением обнаружил, что ни один палец не отморожен. Хорошие все-таки рукавицы носил Якка!.. Когда руки восстановили подвижность, Рэд указал на Йориксена и покрутил пальцем у виска:
- Ты сдурел, фишмайстер.
Йориксен хлопнул в ладоши и просиял, будто теперь исправились все конфликты, и дела пойдут на лад. Теперь Рэд знает, что Йориксен свихнутый – и это залог взаимопонимания!
- Я и мастер Ландау спорить, - сообщил Йориксен, - а ты, Рэд, нам помочь. Ответь: кто ты?
Рэд назвал свое полное имя. Фишмайстер помотал головой:
- Найн, дас ист дер наме! Только имя! А какова суть? В чем твоя истина?
Рэд не понял вопроса - и не диво, ведь спрашивал полоумный.
Ландау процедил:
- Айн бандит?
Рэд не имел желания отвечать этой скотине. Бросил просто, чтоб отстали:
- Йа.
Йориксен мотнул головой:
- Найн! Не есть главное! Ты бандит, но это не суть. Кто ты?
- Мертвец, - сказал Рэд и зашелся в приступе кашля.
- Найн. Ты умирать, но не бояться смерть. Не истина. Кто ты?
Фишмайстер ткнул в него пальцем, требуя ответа. Рэда начинал бесить этот допрос. Если они ждут ответа: “Я ваш раб” - то скорей дождутся плевка в морду.
Рэд хлопнул себя по груди, а потом показал кулак. Мол, я – это я, и все тут.
Его рукав сдвинулся, и Ландау увидел наколку. Нагнулся, присмотрелся с гадливостью, а Рэд поднес руку ближе к его морде: раз тебе противно – то любуйся!
- Вер ист дас? - спросил Ландау.
Сокол объяснил ему вместо Рэда: Элига, каталийская мирна удачи.
Барон задал новый вопрос. Указал на руку Рэда, а потом на шею. Повернулся к Йориксену, прошил обвиняющим взглядом: «Что вы позволяете этому рабу? Где его клеймо? Где камень на цепи? Вы дали ему распоясаться!»
Йориксен ответил энергично и твердо, веря в свои слова, пытаясь убедить Ландау. Возможно, он говорил: «Я верю в каталийца. Поверьте и вы, барон! Дайте шанс!»
Потом прибавил, прижав кулак к груди: «А не выйдет - и не страшно, саркома все равно его убьет».
Барон Ландау слегка повел бровью, признав за Йориксеном не правоту, но хотя бы долю разума. И обратился к Рэду:
- Кто ты есть?
Йориксен повторил вопрос:
- Кто ты, каталиетц? Скажи твоя суть!
Тогда Рэд осознал, насколько важен ответ. На кону сама его жизнь – верней, ее остаток. Йориксен и Ландау спорили как раз об этом – о его сути. Если победит Ландау, вряд ли Рэд проживет еще день.
Значит, нужно ответить так, чтобы подыграть Йориксену… Но как именно? На что ставил фишмайстер? Он же безумец! Сам врет – и сам себе верит. Наверное, он хочет услышать то, во что верит Рэд. Он так и спрашивал: «Какова твоя истина?»
И Рэд задумался: «Какова она – моя истина? Кто я, по правде?» Было старое ремесло, но оно уже в прошлом. Потом был новый браслет – Рэд заработал его потом и кровью, выжал из себя все соки. Но толком поносить не успел: надел браслет, а вскоре узнал про свою болячку... Еще были друзья - до грусти мало, да и друзьями не назовешь, разве только товарищами... Еще были женщины – редкие, неродные. Ни к одной он так и не прирос сердцем, даже к последней...
Рэд спросил себя: “Скоро мне помирать. По чему я тоскую больше всего?” И взгляд сразу метнулся к “мардуру”, которым поигрывал сокол. Не оружие как таковое вызывало ностальгию, но его совершенство, лаконичная красота. Такое делают лишь в Каталии! Не только о револьверах можно сказать эти слова. И даже не о фрегатах, паровых экипажах, нарезных карабинах, самопишущих перьях... О людях – тоже можно! Таких делают лишь в Каталии.
- Я каталиец, - сказал Рэд.
- Каталиетц! - просиял Йориксен. Вскочил, взмахнул рукой, окинул остальных победным взглядом: мол, я так и знал!
Ландау процедил через губу:
- Эр ист кайн менш. Эр ист айн бестиа.
Но в голосе была не прежняя надменность, а досада: Ландау знал, что спор проигран. Йориксен задал ему вопрос - почтительно, с поклоном, но и с улыбкой на устах. «Теперь, барон, когда я оказался прав, - могу ли поступить по-своему?»
Ландау бросил несколько слов и вышел прочь.
Йориксен хлопнул Рэда по плечу и заговорил – горящие глаза метались от листка к лицу каталийца и обратно.
- Я дам тебе новый цуштанд. Ты снова копать. Мы знаем твой истина. Теперь ты сможешь копать шёнбрун!
Рэд поднял руку и сжал в кулак.
- Нет.
- Ты копать, каталиетц!
- Найн. До смерти я должен ответить на письмо. Ты мне обещал.
Рэд сунул руку за пазуху, вытащил грязный, измусоленный конверт, помахал в воздухе.
- Я не стану копать. Рэда кайн грабен! Я должен послать письмо.
Йориксен хмыкнул, помял подбородок – и вдруг сказал:
- Я отправить.
Рэд опешил:
- Что?..
- Морген я ехать почта. Потом ты копать шёнбрун. Договор?
Рэд качнул головой:
- Найн. Без обид, но ты обманул. Я тебе не верю.
- Хорошо, не я. Кому ты верить?
И тут Рэд встал в тупик. Очевидно, что почта находится в городе, при станции. Туда его точно не отпустят – после попытки-то побега! Письмо повезет кто-нибудь из местных. Если не Йориксен, то кто? У камней каторга, их не отпустят. Сокол слишком скрытен, краб знает, что у него на уме. Якка хорош, но в обиде на Рэда – может отомстить. Кто ж тогда?..
- Грета, - сказал Рэд. - Пусть Грета отвезет.
Сокол и Йориксен переглянулись. Отправить женщину одну в зимний лес – столь же верное убийство, как зарубить топором. Рэд быстро пояснил:
- Пошлите с ней солдат для охраны. Двоих с ружьями, пуф-пуф.
Сокол что-то сказал, Йориксен согласился.
- Договор, - сказал фишмайстер и подал руку.
Но прежде, чем Рэд пожал ее, Йориксен добавил:
- Теперь ты носить камень на шее.
- Я не верю в вашего Сеятеля, - ответил Рэд.
Он уже знал, что камни на цепях – признак веры, а не рабства. Даже Йориксен носил камушек, только драгоценный, на золотой цепочке.
- Ты верить Элига, да? - спросил Йориксен.
Взял нож для бумаги и изобразил движение: поддеть и срезать кожу на руке. Потом показал второе движение: взять клеймо, раскалить над огнем, впечатать в голое тело.
- Теперь не верить Элига, верить Сеятель. Просто! - подытожил фишмайстер.
Рэд скрипнул зубами и обвел жестом свою шею:
- Ладно, я надену камень.
- Гут! Теперь договор.
Йориксен пожал руку каталийца.
Сокол развязал Рэду ноги и помог подняться. Усадил за стол, дал чашку чаю с микстурой. При помощи словаря сказал:
- Мы исполнять твоя мечта.
С этими словами он положил на стол перо и бумагу.
* * *
Представьте себе каторжника, чей труд состоит в том, чтобы день за днем вгрызаться лопатой в мерзлую землю. Представьте, что вокруг дикий лес, заваленный снегом, и то место, которое можно назвать ближайшим городом, находится в трех днях пути. Представьте, что раб умирает: саркома медленно, но верно разрушает его легкие. В отчаянной попытке перед смертью увидеть родной край, он попробовал сбежать – но упал, обессилев от стужи, был найден и привезен обратно.
Сложно ли вообразить все это? Вовсе нет, если вы хотя бы понаслышке знакомы с нравами империи Дангар. А вот что представить невозможно: чтобы при названных условиях раб испытывал радость! Однако происходило именно это - Рэд радовался жизни.
Сокол и фишмайстер позволили ему написать письмо. Его не торопили, не стояли над душой, дали спокойно обмозговать каждую строку. На конверте Рэд указал адрес, давно уже выученный наизусть, а Йориксен с помощью словаря перевел адрес и написал повторно – на дангарском. Потом вызвали сержанта охраны, чтобы тот выделил пару солдат и подготовил быстрые сани.
Затем привели Грету. Услышав, что нужно сделать, она расплакалась. Рэда обожгло стыдом: по его прихоти девушке предстоят три дня тяжкой дороги через стужу. Но Грета сумела объяснить: на ее щеках - слезы счастья. За годы здесь, на каторге, она впервые выберется в город! Ценность этой награды превышает все трудности пути! Тем более, Йориксен выдал ей гораздо больше денег, чем стоили услуги почты, и позволил потратить остаток в свое удовольствие. Грету тронуло и то, что изо всех здешних людей Рэд доверился только ей.
К вечеру все было готово. Запрягли пару крепких гнедых рысаков, одетых в теплые попоны. В сани уложили запас еды и питья, пуль и пороха, овса и горючего масла, а также фонари и одеяла из оленьих шкур. Солдаты получили последние приказы, Грета поцеловала Рэда в щеку – и упряжка тронулась в путь.
Ночевать его отправили в привычную землянку. Соседи пялились на Рэда, как на диковинное животное. Надо полагать, прежде они не видели камня, который сбежал зимой и вернулся живым. Соответственно, никто не представлял, что с ним теперь сделают. Бригадир принялся фантазировать о том, как накажут беглеца, а камни слушали с испуганным любопытством. Чтобы каталийцу тоже было понятно, бригадир показывал наказания жестами. Грядущая расправа радовала и возбуждала его, как торжество справедливости. Никто не убегает, все трудятся, как положено. А если и бегут зимой, то живыми не возвращаются. Что себе думал этот каталиец - что он лучше всех? Зальют ему теперь сала за шкуру, и поделом!
Но сам Рэд ничего не боялся: верил, что Йориксен избавит его от наказаний. А кроме того, письмо уже отправлено! Главное сделано, мечта сбылась, теперь не жалко и умереть.
На сей раз Фритьоф Йориксен сдержал обещание: наказания не последовало. Следующим днем Рэда привели в кабинет фишмайстера и приняли – сложно поверить! - как гостя. Усадили в кресло, напоили горячим чаем, повели беседу. Сокол с Йориксеном хотели узнать: что значит – быть каталийцем? “В чем твоя суть?” – давеча спросил фишмайстер, и Рэд ответил: “Я каталиец”. Сегодня Йориксен жаждал подробностей: Каталия – что за страна? В ход пустили бесценный инструмент общения: карандаши и бумагу. Рэд стал рисовать.
Большую часть жизни он видел Каталию не с лица, а с изнанки. Револьвер и сабля, портовый бордель и бутылка кадриса – такие символы первыми пришли ему на ум. Но на душе было непривычно светло: письмо отправлено, наказание отменили. В тон своему настрою, Рэд изобразил лучшее, что есть в Каталии.
Яркое солнце, тепло весь год.
Гитары и песни.
Красивые женщины.
Корабли.
Мирны.
Разные эсферы, и каждая – хороша. Он, Рэд, - достойный человек, хотя и тень. Такое лишь в Каталии возможно!
Хотел нарисовать еще танцы, да не смог. Думал добавить пушку – но передумал, смертей в Дангаре своих хватает.
Напоследок он изобразил кое-что действительно важное. На одном листе были все символы Каталии. Рэд взял второй лист и нарисовал Дангар: много человечков с камнями на шеях, под черным силуэтом птицы. Потом раздвинул листы как можно дальше, на разные края стола. Мы – не такие, как вы. Между нами и вами – бездна!
Йориксен и сокол слушали – смотрели – очень внимательно. Взаправду желали знать ответ, без дураков. Потом фишмайстер взял карандаш и спросил: нарисовал человечка, в груди – легкие, а в легких – черную мерзость, похожую на спрута. Рэд просто кивнул: да, я болен, ты давно это знаешь. Йориксен уточнил: под ногами человечка добавил силуэт Каталии, рядом пририсовал могилу и знак вопроса.
- Вылечили бы меня в Каталии? - догадался Рэд. В качестве ответа провел стрелку от человечка – в могилу.
Йориксен попросил его покашлять. Рэд кашлянул несколько раз, фишмайстер навострил ухо, а потом задал вопрос.
- Да, - ответил Рэд, - мне легче, чем вчера. Раньше два камня лежали на груди: письмо и болячка. Теперь лишь один.
Йориксен рассмеялся и хлопнул его по плечу.
Следующим днем Рэда вновь повели копать Колодец. Это было предсказуемо, ничего другого не стоило и ждать. Если безумцу что-нибудь втемяшилось в голову - он лоб расшибет, но добьется своего. Раз мастер Йориксен решил, что каталиец выроет шёнбрун, то каталиец будет копать, пока не помрет.
Новость была в том, как именно это происходило. На новую поляну Рэда привели ночью! Он с помощью жестов осведомился, все ли поголовно тут подурели, или остался хоть кто-нибудь здоровый? Любой, у кого в башке больше мозгов, чем в панцире дохлого краба, поймет: копать Колодец нужно днем! Ночью ж не видно ни зги, станешь рубить корень – укоротишь себе ногу! Еще и морозяка такой, что зуб на зуб не попадет, и волки воют для душевного настроя.
Йориксен заулыбался, как идиот, и сказал: раз Рэд – тень, то должен любить ночь. Это же его родная стихия! И чтобы стало совсем комфортно, Рэд должен не только копать, а еще и петь по-каталийски. Да-да, все верно: копаешь – и в то же время поешь. Здорово же, как на празднике!
Рэд расписал во всех деталях, что думает об этом. Фишмайстер ничего не ответил. Прошлые-то фразы он выучил заранее, а новые слова найти не мог – темень стоит. Потому только усмехнулся, сказал как обычно: «Я надеяться на ты!» - да и пошел себе. Куда пошел? Знамо, куда: в теплую постель, под одеяльце! А Рэд – не спи, Рэд – копай! Да провались оно в бездну!..
Тут в дело вступил Якка: раскрыл, значит, рот и принялся излагать, что и как теперь будет в жизни Рэда. Или не это, а совсем другое: может, сказки про оленей или правила вырезания фигурок – краб его разберет. Но Якка не только молол языком, а еще и делал кое-что руками. Развязал мешок, принесенный с собой, высыпал дрова. Наломал с деревьев сухих веток, сложил шалашиком, обложил поленьями, плеснул маслица - и поджег. Посреди поляны заплясал костер.
Открытого огня Рэд не видел уже давно. В землянках повсеместно топили печурки – об них грелись, в них готовили пожрать. Но чтобы жечь костер на открытом ветру – никогда не бывало такого. Даже Рэд, южанин, понимал причину: расход дров велик, а тепла мало – ветер уносит. Нужно жечь в печи или камине, или в яме, на худой конец. Теперь, когда посреди ночной поляны, бросая отблески на снежную перину, заплясал веселый огонь – Рэд ощутил роскошь! Он так и застыл в любовании, а языки пламени вспрыгивали, раскачивались, кружились, жарко сплетаясь друг с другом, точно исполняли танго. Жаль, не было музыки, лишь тихое потрескиванье дров, но и в этом звуке Рэд различил бойкий ритм кастаньет, стук женских каблучков, щелканье веера в быстрой ручке… От внезапности фантазии, и больше, от самого ее существования, от своей все еще не погибшей способности чувствовать нечто светлое – Рэду на глаза навернулись слезы.
Огонь светил ярко, да и ночь была не такой уж темной. Якка видел, что происходит с каталийцем, а тот не стал прятаться. Рэд не стыдился нахлынувшего чувства. Пускай он не владеет своей жизнью, но своим чувствам и мыслям – только он хозяин. Он будет ощущать все, что захочет, а кому это не по нраву – пусть провалится в бездну.
Так Рэд стоял и предавался чувствам, а Якка не мешал, безмятежно курил у костра. Рэд наполнился теплом и радостью, и верой в то, что он еще не кончен, еще успеет до смерти пережить что-нибудь хорошее. В этой полноте он взял лопату и принялся за дело.
Ночная работа оказалась вовсе не такой паскудной. Костер давал достаточно света, чтобы видеть все, что нужно. Стужа, едва не убившая Рэда пару дней назад, стала совсем не страшной теперь – когда рядом огонь, а в теле полно сил. Да и лес ночью преобразился. Днем была просто дичь и глушь, а теперь – стоит таинственная тишина с легким треском костра, снежная перина мерцает белизною, деревья раскидывают над головой пушистые ветви, будто защищают от черного неба. Лес-палач преобразился и стал лесом-красавицей.
Тогда Рэд начал петь. Не столько по приказу фишмайстера, как по собственной воле. Тихо, дабы не портить таинство ночи, пел все самое светлое, что знал: романсы, баллады о странствиях, об отважных мужчинах в дальних походах и прекрасных дамах, ждущих у окна. Такого сорта песен Рэд помнил мало, потому за ночь повторил каждую раз по пять, но так и не опустился до разухабистых бандитских куплетов.
На рассвете пришел заспанный писаренок и, протирая глаза, внес в книгу свершения Рэда. Кроме глубины колодца, записал также то, сколько песен исполнил каталиец за эту ночь, и сколько раз покашлял. Оказалось, Якка отмечал то и другое значками на снегу: каждую песню – птичкой, приступ кашля – крестиком.
А потом Рэда отвели в землянку, где ожидал сюрприз. Землянка была отдельная, его собственная! Без нахального бригадира, без слизняков-камней! Вся – в личное пользование, и притом – не хуже прежней. Тут была печурка с запасом дров, нары с одеялами, котелок и ведра, миски и кружки. Даже любимые сапоги Рэда кто-то уже перенес сюда! А на столе лежал конверт с тем письмом, которое Рэд целый год отчаянно хранил на груди. Ответ на него отправлен, и письмо теперь – символ достигнутой цели. На обороте конверта фишймайстер Йориксен надписал дангарские ритуальные слова: «Зорге ум дихь», и прибавил перевод: «Забочусь о тебе».
Рэд разжег огонь, устроился на бригадирском месте, у печурки, укрылся тремя одеялами – и уснул в таком блаженном тепле, какого не ощущал аж от самой Лаэрты.
* * *
Потом Якка сводил его на склад и представил тамошним служакам:
- Дас ист Рэда, дер каталиеса. Эр ист айн бригадира.
Значит, Рэд теперь – сам себе бригадир! Его вписали в книгу учета, выдали запас дров и пищевое довольствие. Дров дали мало, но это не беда: в лесу можно насобирать хвороста. Зато еды выдали столько!.. Крупу и смалец, сухари и рыбу, масло и соль, даже немного овощей, чтобы цинга не началась. Предупредили: это тебе на три дня. В расчете на три дня то было богатство! Прежде он не съедал столько за неделю. Ничего не скажешь, бригадирская доля!
Правда, готовить теперь следовало самому, но и это порадовало. Однообразный труд без проблеска мысли высушил его мозги. Копай и копай, и снова копай, а подумать – совсем было не о чем. Теперь появилось творческое дело: научиться стряпать. Рэд ведь в жизни никогда не готовил себе сам. На кухню заглядывал в незапамятные времена детства, когда там хозяйничала матушка. Она говорила: «Учись куховарить, сынок. Даром, что мужчина – когда-нибудь пригодится. Придет время – вспомнишь мои уроки. Смотри, берем…» И матушка оказалась права: теперь он вспомнил ту сцену во всех деталях - вплоть до розочки на мамином переднике, до листочка петрушки, прилипшего ей к руке, до смешной прихватки для горшков, которая напоминала щупальца маленького Ай-Хинара. Одного не вспомнил: самих маминых уроков.
Но Рэд был каталийцем и пошел тем же путем, что его предки, покорители морей: трудною дорогой проб и ошибок. Каждый день он ставил демонические эксперименты, окружая себя клубами дыма и смрадом гари. Он умудрялся поджечь суп и заставлял сухари кипеть, он проводил перегонку крупы в неизвестные науке состояния, он изготовил из масла и смальца картечную гранату, каковую испытал путем подрыва котелка. Однако случался и положительный опыт, который Рэд жадно поглощал, во всех смыслах слова.
Для хозяйства, конечно, требовалась вода. Якка показал каталийцу колодец. И Рэд усмехнулся, вспомнив себя первых дней: велели копать колодец – и он принял за чистую монету! Источник уже существовал, всего-то в сотне шагов от землянки, просто скрытый деревьями. Якка показал еще и другой колодец – на случай, если у первого будет очередь. Очевидно, имелись и третий, и четвертый… Чего в селении хватало с головой – так это источников воды. Очередь не стояла никогда: камни с ведрами приходили и набирали совершенно свободно. Рэд был далеко не единственным, кто пытался вырыть шёнбрун, да не смог. Неудачные попытки оставляли по себе обычные, неволшебные колодцы.
Однажды у источника Рэд встретил бывших соседей по землянке. Сиплый и Борода Лопатой пришли набрать воды, увидали каталийца – и вылупились, как на крылатую жабу. Он спросил:
- В чем дело, парни?
Они подошли ближе и стали вглядываться в его лицо: не обознались ли? Да как обознаешься: он – один каталиец на сотню миль вокруг. Они обошли его со всех сторон, потрогали за руки. Все не могли поверить, что Рэд жив, и не только жив, а цел и силен. Что ж за наказание ему досталось?!
- Кайна цуштанда, - усмехнулся он. – Поняли: кайна!
Он ушел, они остались торчать на тропе и долго шептались, пытаясь вписать его, до сих пор живого, в свою картину мира.
Днем позже Рэд вернулся с ночной работы и застал у своей землянки гостей. У приоткрытой двери стоял бригадир, заглядывая внутрь, а четверо камней были рядом, все с лопатами на изготовку. Рэд отодвинул бригадира и вошел. Печурка еще не остыла с вечера, он подкинул дров, раздул огонь, зажег сальную свечу. Махнул бригадиру:
- Чего на пороге стоишь?
Тот вошел, и с ним еще Сиплый, а остальные трое не рискнули. Бригадир похлопал глазами, привыкая к тусклой свече, потом огляделся. Тут было тепло, пахло едой, пусть и подгорелой. На одних нарах лежали рэдовы запасы провианта, на других, у печки, стелились аж три одеяла. На стене белым пятном украшения висело развернутое письмо.
- Варум? – спросил бригадир.
Это значило: «почему?» Рэд скинул верхнюю одежду, сел на нары, привалился спиной к теплой печке, скрестил руки на пузе.
- Ты не варумкай тут. Пришел сказать важное – говори, потом проваливай.
Бригадир приблизился и наклонился, взглядом ощупывая шею каталийца. Рэд сжал кулаки, готовый дать отпор, потом понял: бригадир не лезет на рожон, а ищет след. След от петли на шее!
- Нет, парень, - ухмыльнулся Рэд, - меня не повесили и не четвертовали, и даже не всыпали плетей. Хочешь поглядеть?
Он стянул рубаху и показал спину. На ней были только старые шрамы от первой порки.
- Варум?! – процедил бригадир.
- А вот самое приятное, тебе точно понравится.
Рэд вытянул руки. На правой красовалась двуликая мирна, на левой только мускулы играли под гладкой смуглой кожей. Рабское клеймо не испоганило его тело.
- Ду бист штайн, - сказал Рэд. – Их бин каталиец.
Бригадира перекорежило. Кривясь лицом, цедя брань сквозь зубы, он попятился и вышел прочь. Убрался и Сиплый, и Рэд на всякий случай подпер дверь лопатой.
* * *
По ночам Рэд больше не пел романсов. Каждую ночь заливаться о любви – не по-мужски оно, перед Яккой и волками стыдно. Да и вообще, заливаться было трудно: для его хвори мороз – что красный плащ торреро для быка. При пении раскроешь рот широко, хватишь холодного воздуха – и легкие сразу начнет раздирать кашлем.
Рэд сообщил Якке:
- Я буду петь, если надо. Но тихо, без воплей. И не про любовь, а что захочу.
Когда Якка понял, то лишь пожал плечами. Пой про что хочешь, я все равно слов не понимаю. А воплей сам не терплю. Ты когда-нибудь слышал, Рэда, чтобы я вопил?
И каталиец стал за работой петь тихонько, себе под нос. Порою даже не петь, а рассказывать речитативом, нараспев всякие мифы да легенды. Этого добра Рэд имел в запасе полные трюмы.
Нижним пластом, еще с детства, лежали притчи о мирнах. Его матушка обожала рассказывать, как померла каждая из мирн, а потом возродилась и стала служить Древним, и попадала во всякие переделки, но всегда находила выход. Больше всего мать любила вот этот перепад: казалось бы, все пропало, как тут раз – и нашлось спасение. О какой бы мирне ни рассказывала мать – об Элиге или Алессине, Иоланте или Клариссе – всегда вворачивала такие слова: «Сердцем она горевала, а умом соображала: что же делать дальше? Думала-думала, и вот что выдумала…»
Вторым слоем в трюме памяти лежали легенды про моря и владык бездны. Ими кормил Рэда отец, а потом дядька, а потом – боцман на одной бригантине. Здесь была другая мораль. Человеческие правила – законы Первого Судьи – действуют только на суше, а морями ныне, как и встарь, правят Древние владыки. По-разному они издевались над людьми, посмевшими вторгнуться в их владения. Давили корабли щупальцами или проглатывали, будто виноградины. Уносили вдаль могучими течениями и разбивали о скалы безлюдных островов. Зашвыривали на небо взрывом подводного вулкана, или велели морю расступиться под килем, и корабль падал на самое дно… Во всех этих историях экипаж сталкивался с непобедимой силой или непознаваемой тайной. А главная интрига была в том, что же сделают люди пред лицом такой силы? Станут ли биться до последнего? (Что отнюдь не всегда умно). Струсят ли и убегут? (Но найдется ли путь для побега?) Применят ли хитрость или красноречие, задобрят или обманут Древнего?.. Эти истории всегда вели к тому, что мир – невероятно велик и разнообразен, и то, что в одной ситуации спасет тебя, в другой - погубит.
Ну, а третий слой легенд Рэд собирал уже собственными силами. Еще в юности полюбил он сказания про Лида Антеодора и стал запоминать их всюду, где бывал. А поскольку все пять земель Каталии считают себя родиной великого рыцаря, то и историй о нем есть великое множество: по меньшей мере, пять полных наборов, да еще куча мелких вариаций. Легенды про Антеодора соединяли оптимизм мирн с грозной наукой Древних. Идальго Лид был отважен, но не упрям, решителен, но не слеп. Бросался в бой, когда следовало, но умел и договориться, если дело решалось словами. Чтобы добиться цели, мог пустить в ход и хитрость, и лукавство, и даже соблазнение. А если ситуация становилась безнадежной, Лид запросто мог и отступить, чтобы спасти себя и своих воинов.
Антеодор восхищал Рэда не отвагой и не воинской силой, но – гибкостью. Рэд и сам был храбр и силен, а вот гибкости не имел. Когда его злили – свирепел и тупо кидался в бой. Рэд был быком, а Лид – снежным барсом.
…Про все это он и пел ночами в снежном лесу, с лопатой в руке. Радовался тому, сколько отличных историй знает. Вспоминал, как услышал каждую из них, вспоминал самых разных людей, с кем сводила судьба. Думал: дерьмово кончается жизнь, однако в ней были и яркие деньки. А грустил – о том, что никто его сейчас не слышит. Когда помрет, весь его ум и вся память канут в небытие. Прежде мечтал оставить знания сыну – да не сложилось, сына он так и не увидел. И жены нет, и родни, и редкие товарищи – за много тысяч миль отсюда. Здесь никто даже не поймет его речи! Но хочется, чертовски хочется, чтобы кто-нибудь услышал.
С каждой ночью Рэд все чаще вспоминал Грету.
Он понимал, что слово «прайса» значит: приз. Девушку дали ему в награду за то, что вырыл колодец и не перечил фишмайстеру. Проситься к ней сейчас не имело смысла – ясно ведь, еще не заслужил. Однако увидеться хотелось все сильнее.
Днем Рэда не стерегли. Свободно ходил по воду и на склад, и в лес за хворостом. Насколько он помнил, возле дома Греты тоже не стояло часовых. Так отчего бы не…
Однажды утром он лег пораньше, чтобы хорошенько выспаться. Проснулся задолго до заката, умыл лицо и шею, самодельным гребнем расчесал волосы и бороду, взял с собой кое-что – и пошел в гости. Дорогу он помнил хорошо: сначала до храмовой поляны, потом обойти церковь и нырнуть в лес, но левая тропка ведет к домику священника, а средняя – к реке, значит, к Грете – крайняя правая. По пути он встретил разных людей, в том числе сержанта охраны, но никто не удивился: раб идет сюда – значит, велено. Никто не предполагал в камнях способности действовать вопреки приказу.
И вот показался тот хутор. В прошлый раз Рэд этого не углядел, но нынче при свете дня понял: весь хутор населяли женщины! Лишь крайние два строения весьма напоминали казармы, и вокруг них прохаживались часовые. Остальные избы носили явные следы девичьей руки. Чистые оконные стекла, кружевные занавесочки, милые рисунки на дверях: тут цветок, там колокольчик, там туфелька. Кое-где сушилось на веревках, дубея от мороза, опрятное женское исподнее.
По памяти он нашел домик Греты. Для проверки обогнул и посмотрел: правильно, с тыльной стороны пристроена баня. Вернулся на крыльцо и постучал. Дверь украшала синяя ласточка…
- Ду бист зо фрю-у, - пропел голосок, и дверь распахнулась.
Теперь Рэд увидел не только грудь и косу. Грета была в передничке и в легком платье на голое тело, на щеках горел румянец, на ручках белела мука. Пахло от нее жаром печки и сдобным тестом с корицей… А с губ ее быстро сползла улыбка, и снова появилась проблеском, и снова пропала.
- Найн, ду хаст нихт…
- Позволь войти, - попросил Рэд.
Взяв ее за плечи, ввел в дом, запер дверь. Потом обнял и поцеловал в горячую щеку.
Грета высвободилась, отстранилась, скрестила руки перед грудью:
- Найн! Кайн прайс фюр дихь! Ихь хаб кайн бефель!
Рэд понял «кайн» и «прайс». Улыбнулся как можно добрее:
- Да сам знаю, что кайн прайса. Не заслужил еще, в новом колодце и двух ярдов не вырыл.
Она переспросила. Он тронул себя между ног, потом скрестил руки:
- Не бойся, я тебя не это… Ну, коль сама не захочешь… Я пришел поговорить. Хочу поболтать с тобой, ферштее?
Тут с кухни донесся не то треск, не то шипение. Грета ойкнула и помчалась туда, а Рэд – за нею. Ухватом, похожим на щупальца Ай-Хинара, девушка стала спасать пирог, а Рэд сказал понимающе:
- Ага, со мной тоже так бывает. Поставил горшок в печь и лег немножко вздремнуть. Спал, вроде бы, всего ничего, а проснулся – в горшке угольки. Мудреное это дело…
Грета обнюхала пирог, проткнула ножом корочку, потом поставила на скамью, накрыла крышкой и теплым полотенцем. Отряхнула руки, пинком ноги в башмаке закрыла дверцу печки – и села напротив Рэда.
Он положил на стол то, что принес.
- Милая, это тебе. Я сжарил рыбку! Ну, или засушил – как посмотреть. Но, по-моему, вышло вкусно.
Грета глянула с подозрением, не исключая того, что рыбка – это подкуп.
- Да брось! Я же сказал: пришел поговорить, соскучился по тебе. Вот скажи для начала: как съездила в город?
Он объяснил вопрос жестами: ехать, спать в санях, мерзнуть по дороге, но потом – ахх! – магазины, большие дома, паровозы…
Грета испугано моргнула. Часто закивала, затараторила по-дангарски.
- Ни черта не понимаю, - нахмурился Рэд. – Тебя испугали в дороге? Волки напали? Или бандиты? Что случилось, говори толком!
Она вскочила и убежала куда-то. Где-то рылась, выдвигала ящики. Примчала назад и шлепнула на стол квадратик бумаги с печатью, дангарскими словами и суммой.
- Это что, квитанция за письмо? Испугалась, что я тебе не верю?! Милая, уймись, все хорошо. Я знаю, что ты его отправила! Не зря ж я тебя выбрал!
Грета дала себя обнять и погладить по волосам, и тогда успокоилась. Рэд снова спросил: так что же в городе? На сей раз она стала рассказывать, и вскоре увлеклась. По блеску глаз и взмахам рук было заметно, как город впечатлил ее. Насколько помнил Рэд, то был крохотный дрянной городишко. Если взять самый убогий район Лаэрты, уменьшить втрое и по окна окунуть в дерьмо – выйдет примерно такое. Но девушку очаровал не сам город, а возможность выехать с каторги и прожить несколько дней вольным человеком. Она делала, что хотела, ходила по лавкам и харчевням, пробовала всякие вкусности, купила кое-что красивое. Грета принесла и разложила перед Рэдом свои приобретения: три мотка ленты, заколку в виде птицы, подвязки для чулок и теплые рукавички на меху. Он улыбнулся:
- Женские безделицы. Все, кроме рукавиц, они – полезная штука. Но если тебе приятно, то порадуюсь и я.
Она поцеловала Рэда – тепло, но быстро, чтоб не размечтался. Потом сама спросила: расскажи, мол. А ведь за этим он и пришел: рассказать. Именно этого так сильно не хватало: чтобы он говорил, и его слушали.
- Родная, я стольким хотел поделиться… Знаешь, мне выпал такой цуштанд, что нужно каждую ночь петь. Вот и вспоминаю всякие легенды да баллады, и пою себе под нос. Среди них есть очень красивые, и каждый раз, когда пою такую – думаю о тебе. Вот бы Грета услышала и поняла, а потом вспоминала, когда меня не станет.
Она слушала, опершись подбородком на руки. Конечно, не понимала ни слова, но слушала так, как нужно: всей душою.
- Пока я шел сюда, пытался выбрать, какую первой рассказать. Тебе б, наверное, что-нибудь романтичное хотелось. Но мне вот какая легенда постоянно лезет в голову. Послушай.
Король послал Лида Антеодора сокрушить Фаид-Мусу. Бесстрашный Лид повел свою армию в поход через Муарийскую пустыню. Но грифы, что парят над песками, заметили его и рассказали Фаид-Мусе. Правитель муаров был сильным колдуном, он принес жертву и воззвал о помощи к самой Черной Деве. Она наслала на войско Антеодора четырех демонов.
Первый демон звался Ишмаль – по-нашему, жажда. Он иссушал колодцы на пути войска, отравлял источники, дырявил бочки с запасами воды. Демон Виншах, что значит Болезнь, истязал воинов лихорадкой, сводил болью суставы, крутил кишки в животах. Демон Ависсайя – Одиночество – убивал курьеров и почтовых птиц, чтобы солдаты не получали вестей из дома и чувствовали себя забытыми. А Миршелла – Неведение – спутывал карты и передвигал дюны, чтобы войско не могло найти дорогу.
Наступил день, когда отчаянье одолело бойцов. Уже не было сил ни идти вперед, ни повернуть назад – только лечь на песок и отдаться погибели. Что же тогда сделал Лид Антеодор?
Бум-бум-бум. Чей-то кулак крепко грюкнул о двери. Грета подскочила, схватилась за голову, заметалась туда и сюда. Рэду все стало ясно: его время вышло, явился клиент. Стук повторился. Грета схватила его за руки в полном смятении. Куда его девать? Как выпроводить, не обидев?
Рэд сказал:
- Успокойся и не стыдись. У тебя хорошее ремесло, не хуже моего. Я ухожу без обиды.
Вместе они вышли в сени. Рэд надел валенки и шапку, и отпер дверь. Если б на крыльце стоял кто-нибудь – почти кто угодно – Рэд извинился бы, что отнял часть законного времени. Но там оказался не кто-нибудь, а – бригадир. При виде каталийца его сытая рожа вытянулась, как кусок теста.
- Вас?.. Ш-шшайзе!..
Рэд не удержался. Притянул к себе Грету и крепко, страстно поцеловал в губы. Сказал:
- До скорого свиданья, милая.
Подвинул бригадира плечом и зашагал прочь. Ярдов через тридцать оглянулся, чтобы увидеть: Грета звала бригадира в дом, но тот до сих пор стоял на крыльце, свирепо глядя вослед Рэду. Желание овладеть призом было много слабее, чем ненависть и зависть к каталийцу.
* * *
Спустя пару дней случилось нечто неслыханное: Якка принес подарок. Под вечер – пора было выходить на работу – охотник спустился к Рэду в землянку с холщовым свертком в руке. Каталиец заканчивал ужин и пригласил охотника к столу.
- Я совершил открытие. Сплав меди и олова - это бронза; а сплав овсяной крупы с рыбой – то, что в котелке. Надо придумать название.
Но Якка отказался испытывать на себе новый элемент. С торжественным видом встал посреди землянки и развернул холстину. Там оказалась деревянная фигурка, вырезанная его рукой. Рэда сперва потянуло на смех: надо же, чудо - парень с фигурками притащил фигурку! Потом осознал: это не просто так, а - в подарок. Якка подал ему статуэтку двумя руками, как нечто очень дорогое, и показал жестом: от своего сердца – к сердцу Рэда.
Каталиец принял подарок. Фигурка изображала необычную девушку: огромные глаза и крохотный носик, короткие мальчишеские волосы, бесстыдная юбчонка, тонкие босые ножки, опутанные стеблями цветов.
- Каталиеца, - сказал Якка, тронув ее пальцем.
Девушка совсем не походила на лаэртянку – и не удивительно, ведь Якка в жизни не встречал каталийских сеньорит. Но передать странную, заморскую, невиданную здесь красоту ему удалось.
Рэд поставил фигурку на почетное место – на полочку с огарком сальной свечи, - и крепко пожал охотнику руку.
Тою ночью, под стук лопаты и тихий треск костра, Рэд понял всю глубину замысла фишмайстера. Йориксен хотел, чтобы шёнбрун вырыл каталиец. Сначала думал: достаточно просто купить черноглазого раба с татуировкой Элиги, дать ему лопату – и выйдет шёнбрун. Конечно, то была глупая попытка. Будь все так легко, целая Каталия уже плескалась бы в волшебных Колодцах. Но Йориксен осознал и исправил ошибку. Нужен не просто каталиец с лопатой, он и копать должен как каталиец! «Что такое Каталия? В чем суть?» - допытывался фишмайстер. Рэд назвал суть, и Йориксен все утроил по его словам.
В Каталии тепло и солнце – потому сделан костер.
В Каталии песни и танцы – потому Рэд должен петь за работой.
Он принадлежит к эсфере Тени – значит, его любимое время – ночь.
Он чужеземец, не такой, как дангарцы – и вот он живет один, в стороне от других камней.
Даже рабское клеймо Рэду не поставили – поскольку на руке его уже стоит печать Элиги.
И, наконец, в память о прекрасных каталийских дамах, ему подарили ночь с красоткой, а затем – статуэтку удивительной девушки.
Когда Рэд охватил умом весь масштаб и всю детальность замысла, он перестал копать. Так и замер, уставившись на свои руки на черенке лопаты. То есть, это все - не шутка? Йориксен правда ждет, что я вот этими ручищами с вот-такенными мозолями выкопаю… шёнбрун?!
Тьфу, крабья моча! – одернул себя Рэд. Многие уже пытались, да и сам я тоже. И что вышло?
Потом подумал: нет, пытался – да неправильно. Это как жарить рыбу. Кажется, чего уж проще: зажги огонь, кинь карася на сковороду, облей маслом – и жди. Ан нет, так оно не делается. Если заранее не разогреешь сковородку с маслицем, не очистишь рыбину от чешуи и внутренностей, не обваляешь ее в сухарной крошке, если забудешь переворачивать, пока жарится, - ничего путного не выйдет. Так и здесь: фишмайстер сперва готовил шёнбрун как попало, но теперь нашел рецепт!
Отныне за работой Рэда не покидала мысль: получится?..
Ерунда. Крабья чушь. Детям на смех!
Ну, а вдруг?