НАЗ

Я провожаю Эву до дома. Но не поднимаюсь по лестнице к двери, потому что эти ее губы — слишком сильное искушение. Я просто машу ей рукой с тротуара и жду, пока она зайдет внутрь.

Затем бегу трусцой до своего дома и, едва оказавшись внутри, хватаюсь за телефон.

Несмотря на поздний час, мой босс, Коннор, снимает трубку после первого же гудка.

— Привет, брат. Как дела?

— У меня проблема.

Без малейшей паузы или изменения тона он отвечает: — У меня есть решение. Выкладывай, что стряслось.

— Эвелина и Димитрий Иванов не женаты.

Наступает пауза. Я представляю, как он на другом конце провода щурится своими темными глазами, и это чертовски пугает даже меня.

— Два пункта, — говорит Коннор.

— Давай.

— Во-первых, нас, черт возьми, не касается, каков юридический статус их отношений. Этот человек нанял нас, чтобы мы сделали свою работу, а не разбирались с бумагами.

Блядь.

— Во-вторых, откуда ты знаешь?

— Она мне сказала.

Коннор ругается.

— Я боялся, что ты это произнесешь.

Не в силах усидеть на месте, я расхаживаю взад-вперед перед плитой на кухне.

— Ты бы предпочел ложь?

Его голос срывается на крик: — Ты знаешь, что нет!

— Ладно. Тогда ты получил правду.

— Ты трахаешь эту девчонку? — рычит Коннор.

Сквозь стиснутые зубы я выдавливаю: — Нет.

— Потому что если да, то ты подставил меня и всю мою организацию. Но в первую очередь себя.

Угроза в этих словах очевидна. Я не люблю, когда мне угрожают, но я сам виноват. Сдерживая гнев, я спокойно говорю: — Я ее не трахаю. Во время обычного наблюдения я увидел, что на нее вот-вот нападет группа подонков. Я вмешался и разрядил обстановку. Если бы я этого не сделал, она была бы мертва. Или, по крайней мере, изнасилована толпой.

Коннор некоторое время молчит, обдумывая мои слова.

— Продолжай, — говорит он.

Я разворачиваюсь и шагаю в другом направлении.

— Она ничего обо мне не знает. Я сказал ей, что в отпуске, в поиске новой работы. Но это маленький городок. Я постоянно с ней сталкиваюсь.

Коннор сухо повторяет: — Сталкиваешься.

— Я встретил ее на рынке. Случайно. Не мог же я притвориться, что мы не знакомы, учитывая обстоятельства.

Я умалчиваю о нашей встрече в баре и свидании с мороженым, потому что не хочу, чтобы меня убили. Коннор Хьюз — разумный человек, но при этом чертовски опасен. Если он хоть на секунду заподозрит, что я как-то угрожаю безопасности его компании или его людей, я лучше выстрелю себе в голову, потому что не успею увернуться от пули.

— Значит, ты встретил ее на рынке, и в мимолетном разговоре она сказала тебе, что не замужем. Любопытно, как это всплыло.

— Ну… она спросила меня, женат ли я.

— Значит, ты ей нравишься.

Я закрываю глаза и вспоминаю лицо Эвы, когда она сказала, что ее ко мне тянет, и мне приходится сглотнуть, прежде чем я могу продолжить.

— Да.

— Я не удивлен. Моя жена говорит, что ты горячий.

Я моргаю. Затем осторожно произношу: — Не думаю, что на это существует какой-либо безопасный ответ.

Коннор посмеивается.

— Умный парень.

Я облегченно выдыхаю, потому что Коннора это позабавило. Я встречал его жену всего один раз, на моем третьем и последнем собеседовании в «Метрикс Секьюрити», и я никогда ее не забуду. Ее зовут Табби. Эффектная рыжеволосая девушка, вся в татуировках, в юбке такой короткой, что она больше походила на пояс, и крошечной футболке с изображением Hello Kitty, натянутой на груди. Все собеседование свелось к тому, что она вошла в комнату, где я сидел, внимательно посмотрела на меня, а затем произнесла: — Назови мне один поступок в твоей жизни, за который тебе стыдно больше всего.

Я знал, что это проверка. И сказал ей правду, хотя те слова, что я произнес, я никогда не говорил ни единой живой душе, даже собственной жене.

Когда я закончил, ее глаза яростно блестели от непролитых слез. Она вышла из комнаты, оставив дверь открытой. И сказала Коннору, который ждал снаружи: — Плати ему вдвое больше той зарплаты, которую он просит.

И на этом все.

Очевидно, она какой-то гений, и в компьютерах, и в чтении людей. Коннор — самый крупный и крутой парень из всех, кого я встречал, — смотрит на нее так, будто она спустилась с небес на золотой колеснице, поэтому я стараюсь вести себя с ней уважительно.

Опять же, я бы просто не заметил летящей пули.

— Должен признать, брат, я не понимаю, в чем, собственно, твоя проблема. Хоть я и не в восторге от контакта, не похоже, что тебя раскрыли, или что произошло нечто, способное поставить под угрозу задание. — Его пауза заряжена напряжением. — Если только я не знаю всей истории.

— Ты не знаешь всей истории.

Он вздыхает.

— Я боялся, что ты и это произнесешь.

— Эва не уходила от Димитрия потому, что она какая-то скучающая, взбалмошная светская львица, сбежавшая по своей какой-то прихоти. Она ушла от него, потому что он над ней издевался.

Снова повисает напряженная пауза, прежде чем Коннор произносит: — Эва?

Блядь.

Я слишком поздно осознаю свою ошибку.

— Эвелина, — говорю я, хотя это уже бесполезно.

Голос Коннора звучит в трубке твердо, как гранит: — Я снимаю тебя с задания. Отход в восемьсот часов…

— Я никуда не уеду, — громко обрываю я.

Долгое время я слушаю тишину.

— Не думаю, что ты понимаешь ситуацию, брат, — говорит Коннор, его голос низкий и контролируемый. — Так позволь мне кое-что прояснить. Человек, за чьей женой ты наблюдаешь…

— Девушкой. Бывшей девушкой.

— Заткнись, черт возьми! — гремит Коннор, затем продолжает как ни в чем не бывало: — Человек, за чьей женой ты наблюдаешь — сын моего давнего клиента. Мы говорим о годах сотрудничества. Он не только богат, он невероятно влиятелен. У него куча связей. Сам он кристально чист, а вот его сынок — нет. У тебя есть хоть малейшее представление, что это может значить?

Я закрываю глаза и тяжело выдыхаю: — Мафия.

— Бинго. Выдайте парню приз. Да, мафия. Ты когда-нибудь имел дело с русскими мафиози, брат?

— Я видел, как Вигго Мортенсен сыграл одного из них в фильме «Восточные обещания». Это считается?

— Сейчас не время для шуток, — тихо говорит Коннор. — Эти люди убивают своих врагов так, как ты и представить себе не можешь, потому что ты не психопат. Иногда они убивают людей, если те их хоть немного разочаровывают. Я взялся за эту работу для Димитрия из-за своих отношений с его отцом, а еще потому, что она не требовала никакого контакта с объектом. Это было настолько безопасно, насколько это возможно в нашей работе. Наблюдай, докладывай, сваливай через несколько месяцев, когда Димитрию надоест ждать и он пришлет своих людей за ней.

Мое лицо горит. Я так зол, что едва могу дышать.

— Но теперь, судя по нашему разговору, я понимаю, что ты не только вступил в контакт, но и испытываешь чувства к этой женщине. Может, ты и не трахаешься с ней — пока нет, — но испытываешь к ней чувства. Сильные. Скажи, что я ошибаюсь.

Мой голос звучит слишком громко, но я ничего не могу с этим поделать: — То есть ты хочешь сказать, что вернешь женщину, подвергшуюся насилию, в руки ее обидчика, потому что не хочешь его злить. Вот теперь ты скажи мне, что я ошибаюсь, Коннор.

Я ожидаю услышать щелчок. Щелчок, затем гудки, и, наконец, хлюпанье моих мозгов, разлетающихся по стене от удара крупнокалиберной пули, выпущенной в тот момент, когда я меньше всего этого ожидаю. Но вместо этого я слышу стон.

— Иисус Христос на костыле. Я нанял гребаную Мать Терезу.

Мне в голову приходит безумная идея. Шансов мало, но я надеюсь, что она сработает.

— Спроси у своей жены, что, по ее мнению, нам следует делать. Расскажи Табби об этом разговоре и узнай о том, как нам действовать дальше. Что бы она ни решила, я сделаю это.

В ответ на мои слова раздается такой громкий возмущенный рев, что я вздрагиваю и отдергиваю телефон от уха. Затем следует поток таких грязных ругательств, что краска на стенах чуть не облупилась.

Потом мне приходит гениальная мысль повесить трубку, что я и делаю.

Мой еженедельный отчет для Димитрия нужно отправить утром, так что я уверен: Коннор позволит мне пожить хотя бы до этого времени.

На девяносто процентов уверен.

Ровно через час раздается звонок. На экране номер Коннора. Я коротко отвечаю: — Да, — стараясь, чтобы мой голос звучал более невозмутимо, чем я себя чувствую.

— Привет, Назир, это Табби.

— О. Эм. Привет, Табби. Я ждал Коннора.

— Сейчас тебе с ним лучше не разговаривать, — непринужденно отвечает она. — Он хочет тебя убить.

До этого я стоял у окон в гостиной моего арендованного пляжного домика, но мои ноги решили за меня, что пора присесть. Я медленно опускаюсь на диван, ожидая продолжения.

— Не волнуйся, я его отговорила.

Мне становится немного легче дышать.

— Очень мило с твоей стороны.

— Это было не мило, это было стратегически верно. Теперь ты у меня в долгу. И когда-нибудь я потребую вернуть этот долг, но пока давай сосредоточимся на том, что происходит с тобой.

— А разве Коннор не рассказал тебе, что происходит?

— Конечно, рассказал. Мне нужно услышать это от тебя. Твоими собственными словами. И, Назир?

— Да?

Она понижает голос: — В этот раз ничего не утаивай. Я узнаю, если ты будешь недоговаривать. И поверь мне, если ты думаешь, что быть в черном списке у Коннора — это плохо, то ты не хочешь знать, каково это быть в моем черном списке.

Как женщина, которая на тридцать сантиметров ниже и на сорок пять килограммов легче меня, может быть такой устрашающей?

— Принято.

Должно быть, тон моего голоса ее удовлетворяет, потому что она игриво произносит: — Ну, тогда выкладывай.

Я делаю вдох и подумываю о том, чтобы умолчать о некоторых своих встречах с Эвой, но тут же отказываюсь от этой идеи. Я рассказываю Табби все от начала до конца. Каждую встречу, каждый разговор, каждую мысль, которая приходила мне в голову. Я веду себя как свидетель под присягой, потому что в каком-то смысле так оно и есть.

Спустя полчаса я заканчиваю говорить. Возникает короткая пауза. Затем Табби загадочно произносит: — Я знала, что нанять тебя было хорошей идеей.

— Эм… спасибо?

— Я вижу здесь только две проблемы, но обе они существенные.

— То, как ты это говоришь, заставляет меня нервничать.

— Первая проблема в том, что мы не знаем, говорит ли тебе Эвелина правду. Не насчет брака — это я легко могу проверить. А насчет насилия.

Я без колебаний отвечаю: — Она говорит правду.

— Что подводит нас ко второй проблеме, — произносит Табби с улыбкой в голосе.

— И что же это?

— Ты.

Я какое-то время молчу, но она ничего не добавляет.

— Прости, не уловил мысль.

— Когда ты в последний раз был с женщиной, Назир?

Румянец ползет вверх по моей шее.

— Я с ней не сплю.

— Я знаю, что не спишь. Отвечай на вопрос.

— Я бы предпочел этого не делать.

— Это была не просьба.

Я грубо отвечаю: — Ты считаешь, я думаю членом, так?

Табби посмеивается.

— Ты мозг себе сломаешь, пытаясь понять, о чем я думаю. Но нет. Я знаю, что ты не думаешь членом, как ты так деликатно выразился. Здесь задействован орган, который куда более преданный и проблемный, чем тот, что у тебя между ног.

Я встаю и снова начинаю ходить из угла в угол. Чувствую себя, как крыса в клетке.

Тон Табби становится деловым: — Итак, ситуация на данный момент такова: сначала мы должны установить, правду ли Эвелина говорит о насилии. Ты будешь не первым мужчиной, купившимся на красивую женщину, которая рассказывает слезливую историю о своих бедах.

— Она. Не. Лжет!

Табби вздыхает. Тоном, которым разговаривают с любимым, но нашкодившим малышом, она говорит: — Сбавь обороты, рыцарь без страха и упрека. И заодно придержи своего белого коня. Я собираюсь сказать тебе то, что ты хочешь услышать, если ты уже наконец заткнешься.

Я стискиваю челюсти и свирепо смотрю в пол, ожидая.

— Если мы обнаружим, что она лжет, больше ничего делать не придется, потому что это положит конец твоим чувствам к ней. Ты не из тех мужчин, кто способен влюбиться во лгунью.

Мои глаза лезут на лоб. Влюбиться?

Этот разговор окончательно вышел из-под контроля, но я не собираюсь прерывать ее снова. Жду не дождусь, когда весь этот цирк закончится.

— Но если мы выясним, что Эвелина не врет насчет насилия… — Голос Табби становится убийственно мягким. — Тогда работа отменяется, и Димитрий Иванов пожалеет, что не выбрал себе противника своего уровня.

В ее голосе звучит что-то настолько леденящее душу, что какое-то время я не отвечаю.

— А как же Эва?

Тон Табби меняется от смертоносного до раздраженного за одну секунду: — Ох! Тогда вы вместе ускачете в закат на твоем верном белом коне, болван! Боже, мне что, всю тяжелую работу здесь делать самой?

Я усмехаюсь, внезапно почувствовав себя гораздо лучше.

— Я на тысячу процентов за этот план. Что мне делать сейчас?

— Твой следующий сеанс связи с Димитрием завтра утром, верно?

— Да.

Я слышу улыбку в ее голосе: — Вот и выходи на связь.

— Что мне ему сказать?

— Скажи, что докладывать не о чем. Отправь ему все новые фотографии, которые у тебя есть. Не делай ничего, что могло бы вызвать подозрения. Позволь мне разобраться с делами на этой стороне, и я скоро с тобой свяжусь.

— Понял.

— Хорошо. И, Назир?

— Да?

— Как только мы повесим трубку, проверь свое жилище на жучки. И уничтожь этот телефон.

Холодок пробегает по моему позвоночнику.

— Думаешь, меня могли раскрыть?

Проходит мгновение, прежде чем Табби отвечает, и когда она это делает, я чувствую, что она тщательно подбирает слова.

— У меня есть опыт общения с властными мужчинами-абьюзерами. У всех у них есть одна общая черта — паранойя. Есть вероятность, что мы не единственные, кто присматривает за Эвой.

Блядь.

Я начинаю паниковать, думая о последствиях.

— Если это так, Димитрий уже знает, что я вступил с ней в контакт. Он знает, что я утаивал информацию из еженедельных отчетов. Зачем ему позволять этому продолжаться?

— Зачем некоторые мальчишки отрывают мухам крылья? — тихо спрашивает она.

— Не знаю. Зачем?

— Подумай об этом. И будь осторожен. Скоро поговорим.

Связь обрывается, и телефон в моей руке затихает.

Лишь несколько часов спустя я понимаю ответ на ее вопрос.

Потому что так они развлекаются.