НАЗ

Студенты-недомерки едва не наложили в штаны. Я никогда не видел, чтобы кто-то так быстро ретировался, бормоча извинения и уверяя, что это недоразумение, что они просто заблудились по дороге в мужской туалет.

Звук торопливых шагов затихает, и вот мы с Эвой остаемся одни перед дверью уборной.

Она выглядит так, будто готова убить.

— Ты в порядке?

— Да. Спасибо. — Она делает несколько вдохов через раздувающиеся ноздри; на шее у нее бешено бьется пульс. — Я чуть не прострелила рыжему голову.

— Звучит разумно. Эти его веснушки ужасно раздражают.

Ее губы вздрагивают в призрачной улыбке. Я вижу, как она изо всех сил пытается взять свой гнев под контроль. Она не испугалась этих мудаков. По какой-то странной причине это заставляет меня гордиться ею.

Эва чертовски крута.

Она сногсшибательно горячая, безумно умная, забавная, милая и совершенно очаровательная крутая девчонка, которая любит «Монти Пайтон», обладает божественной грудью и смотрит на меня большими карими глазами, от которых у меня перехватывает дыхание.

И которая к тому же замужем за русским миллиардером, который с утра пораньше ждет обновления статуса.

Блядь.

Я откашливаюсь и сосредотачиваюсь.

— Напитки принесли. — Я показываю большим пальцем в сторону костра. — Готова к тому, что у тебя снесет крышу?

Эва смотрит на меня. По-настоящему смотрит, с теплотой и чем-то похожим на благоговение, как будто мы с ней единственные люди во Вселенной и видимся впервые.

— Мне уже снесло крышу, Наз, — тихо говорит она, а затем проходит мимо без лишних слов, оставляя за собой пьянящий аромат жасмина.

Я закрываю глаза и тяжело выдыхаю.

Дважды блядь.

После этой ночи я больше не могу к ней приближаться. Мне нужно соблюдать профессиональную дистанцию.

Какое-то время я мысленно спорю с собой, доказывая, что это не моя вина, что она пришла сюда сегодня. Я просто сидел, наслаждался выпивкой и теплой погодой, когда она забрела сюда. К несчастью, мой аргумент разбивается о тот неудобный факт, что я знал, что Эва часто бывает в этом баре, и торчал здесь каждый вечер последние пять дней в надежде на встречу, которую она сочла бы простым совпадением.

То, что я пытаюсь найти себе оправдания — плохой знак. Это значит, что я не в ладах с собственной совестью. Я достаточно опытен, чтобы не смешивать работу и личное.

Но эта женщина… Боже мой. Она — настоящая редкость, само совершенство. Я думал, такие бывают только в фильмах.

Ты слишком долго был один, вот и все. Приведи голову в порядок и выкинь из нее все, кроме дела.

Я провожу рукой по волосам, и трясу головой, чтобы прояснить мысли, а затем возвращаюсь к костру. С немалым удовлетворением отмечаю, что студенты ушли из бара.

Когда я сажусь рядом с Эвой, она подозрительно рассматривает «Дарк-н-сторми», оставленный официанткой на подлокотнике ее шезлонга.

— На вкус он лучше, чем на вид, обещаю.

— Просто он стоял здесь… без присмотра.

Она бросает на меня быстрый взгляд, и до меня мгновенно доходит смысл ее слов. На мгновение я с неприятным чувством осознаю, каково это — быть женщиной, вынужденной постоянно остерегаться другой половины населения, у которой есть члены.

— Давай закажем новые. — Я выплескиваю оба напитка в песок.

Эва идет за мной обратно в бар. Я заказываю еще по одному коктейлю, мы забираем их и возвращаемся к костру. Я замечаю легкую улыбку Эвы, когда мы снова устраиваемся в шезлонгах на песке.

Она делает глоток из бокала, затем облизывает губы.

— Ммм. Имбирь?

— Имбирное пиво, — киваю я.

— Это даже лучше. — Она делает еще один глоток, затем вздыхает, глядя на море.

В профиль Эва очаровательна.

Она не просто красива, она излучает сияние — естественное, непринужденное. На ней нет макияжа, волосы длинные и волнистые, непослушные кончики вьются от влажности. На ней самая простая одежда — старые джинсы и мужская белая рубашка навыпуск с закатанными рукавами, надетая поверх бледно-розовой майки, — но она излучает женственность и сексуальность.

Она никак не пытается привлечь внимание к своей внешности, но притягивает взгляды, как пламя — мотыльков.

Потому что красоту невозможно не заметить.

Все вокруг обращают на нее внимание. Бросают украдкой взгляды. Смотрят с вожделением. Кажется, даже некоторые женщины не прочь облизать ее с ног до головы.

Как она вообще думала, что сможет спрятаться?

Она оглядывается и ловит мой пристальный взгляд.

— Что?

— Я просто думал о том, какая ты уродина, — серьезно говорю я. — Это настоящая трагедия. Должно быть, ужасно расхаживать с таким лицом и пугать детей. Мне тебя жаль. Есть ли какой-нибудь благотворительный фонд, в который я мог бы пожертвовать от твоего имени? Общество Квазимодо? Фонд Человека-слона? Я чувствую, что должен помочь.

Эва моргает, само воплощение невинности.

— Как странно! А я как раз думала о тебе то же самое!

— Прошу прощения, но я необычайно красив. Кого угодно спроси — хоть меня.

Она снова смеется, и слушать ее смех становится одним из моих любимых занятий.

— Ты сумасшедший.

— Думаю, ты хотела сказать «сногсшибательный».

— Скорее изуродованный. Ты пугающе огромный. Страдаешь гигантизмом?

Ухмылка медленно расплывается по моему лицу.

— Только в определенных местах, милая. — Я ставлю бокал себе на пах, многозначительно смотрю на нее, а затем перевожу взгляд на звезды.

Эва долго смеется, беспомощно и безудержно. А я испытываю странное желание вскочить на ноги, ударить себя в грудь и издать безумный рев Тарзана.

Появляется официантка с нашими креветками.

— Вот, держите, ребята. — Она протягивает Эве переполненную пластиковую корзинку. Мне отдает две небольшие тарелки и бумажные салфетки, а затем снова переключает внимание на Эву. — Как тебе «Дарк-н-сторми», Тельма? Вкусно, правда?

Эва на мгновение замирает, затем выдавливает улыбку.

— Да. Очень вкусно. Спасибо, Мария.

— Отлично! Дай знать, когда созреешь для следующего коктейля! — говорит официантка и уходит.

Музыка замолкает, пока музыкальный автомат внутри меняет песню. Эва пристально смотрит на корзинку с креветками в своих руках, словно желая провалиться сквозь нее.

— Собираешься съесть все сама, или мне тоже достанется? — Я протягиваю одну из тарелок, но на самом деле предлагаю ей шанс замять этот момент. Я и так знал, что она использует другое имя, но до сих пор не могу понять, почему она назвала мне свое настоящее.

Эва поворачивается ко мне, и весь недавний смех исчезает из ее глаз. В отблесках костра, пляшущих на ее лице, видно, как сильно она побледнела.

— Эва — мое второе имя…

— Ты не обязана ничего мне объяснять, — говорю я, удерживая ее взгляд. Затем улыбаюсь. — Мое настоящее имя вообще Уилбур.

— Уилбур? Нет. Ты лжешь.

— Да, лгу. — Я театрально вздыхаю. — На самом деле Дадли. Но никому не говори — я стесняюсь.

Я забираю у нее корзинку, вытряхиваю несколько жареных креветок на тарелку и протягиваю ей вместе с парой салфеток.

— Ешь, пока горячие. Нет ничего хуже остывших убийственных креветок. Ну, разве что разогретая картошка фри, но в остальном ничего хуже нет.

Рука Эвы слегка дрожит, когда она забирает у меня тарелку. Я бросаю вторую тарелку на песок и начинаю есть прямо из корзинки пальцами, откинувшись на спинку шезлонга.

— Ммм. Вкуснятина. Думаю, больше я тебе не дам. Тебе стоит следить за фигурой. Еще пара килограммов, и тебя заберут в цирк.

После долгой паузы Эва тихо произносит: — Ты очень хороший человек.

— Хороший? — Я делаю вид, что меня сейчас стошнит. — Боже, просто вонзи мне нож в сердце, чего уж там.

Краем глаза замечаю ее неуверенную улыбку.

— Если ты имеешь в виду, мужественный, то признаю. Очаровательный, очевидно. И до умопомрачения сексуальный — это само собой.

— До умопомрачения? Ты читаешь любовные романы?

Без капли сарказма я отвечаю: — «Сумерки» — мой любимый. Эдвард такой классный, тебе не кажется?

— О да. Вся эта сверкающая белая кожа и непреодолимое желание выпить твою кровь. Как тут не влюбиться?

— И разница в возрасте его совсем не пугает, — настаиваю я, закидывая в рот еще одну креветку. — Ему типа сотня лет, а у нее еще даже нет права голосовать? Любовь побеждает все!

— Определенно. Спроси хотя бы Ромео и Джульетту.

— Возможно, будь Ромео столетним вампиром, все сложилось бы иначе.

— Да, Шекспир тут реально облажался. Жаль, что он мертв, а то мы могли бы отправить ему гневное письмо о том, какой он тупой, — замечает Эва.

Мы ухмыляемся друг другу.

— Точно, — говорю я и протягиваю ей корзинку с креветками.

— Я думала, мне пора на диету, — дразнит она.

— Ну, большие задницы сейчас в моде, так что…

Эва притворяется оскорбленной.

— После всего, что мы пережили, ты правда только что сказал, что у меня большая задница?

— Милая, твоя задница настолько огромна, что ей нужен собственный почтовый индекс. Ешь давай.

Она изо всех сил старается не рассмеяться, забирая у меня корзинку, и у меня снова возникает то самое чувство, когда хочется вскочить и ударить себя в грудь.

Ее улыбка вызывает привыкание. Я чувствую резкий, дурманящий прилив сил, будто я под кокаином.

Я почти не помню этого чувства. Лишь однажды в жизни я…

Отойди от нее. Немедленно.

Меня обдает холодом, как пощечиной. То, что я делаю — не просто глупо. Что я чувствую, сидя рядом с ней и впитывая ее сияние.

Это опасно.

Это неправильно.

— Ты в порядке?

Эва смотрит на меня, изучая выражение моего лица этими прекрасными глазами, замечая внезапное напряжение в моем теле. Это тоже опасно, потому что это значит, что она чувствует меня так же, как я ее… а нам обоим совсем не нужно, чтобы это чувство было взаимным.

— Я только что вспомнил, что опаздываю. Мне пора. — Я резко встаю, хватая свою обувь у шезлонга и вытряхивая из нее песок.

— Пора? Сейчас? Куда? — В замешательстве Эва оглядывается, а затем смотрит на меня. Я возвышаюсь над ней с ботинками в руках, готовый сбежать, как сумасшедший.

— У меня встреча. — Я пячусь назад, избегая ее пытливого взгляда. — Я оплачу счет на выходе. Увидимся.

Я разворачиваюсь и ухожу, прежде чем она успевает произнести хоть слово. Оплачиваю счет в баре и убираюсь оттуда как можно быстрее.

Пройдя два квартала, я оборачиваюсь.

Я нахожу темное место между двумя припаркованными кемперами ниже по улице от бара и жду в тени, пока не вижу, как Эвелина выходит — примерно минут через двадцать. Затем я следую за ней на расстоянии, чтобы убедиться, что она благополучно доберется до своей квартиры.

Как только Эва оказывается внутри, заперев дверь и задернув шторы, я вздыхаю свободнее. Но в груди по-прежнему остается странная тяжесть. Тяжесть, которая не проходит даже после того, как Эвелина выключает свет.

Даже когда над горизонтом начинает расползаться первая бледно-серая дымка рассвета.

Даже когда я возвращаюсь в собственную постель и смотрю в потолок, встречая начало нового дня.

— Как связь? Вы меня слышите?

— Громко и четко, — говорю я, глядя в экран ноутбука.

На меня смотрит мужчина в черном костюме за 5000 долларов, сидящий за богато украшенным столом из красного дерева. Черный шелковый галстук туго затянут на воротнике его черной классической рубашки. Несмотря на то, что он одет как гробовщик, в его лице есть что-то мальчишеское и милое. Светлые волосы и пухлые губы подчеркивают его невинность. Он похож на ангела с картины.

Но вот его глаза. Мне всегда казалось, что с ними что-то не так. Они такие же ледяные, голубые и пустые, как арктическое небо.

— Отлично. Продолжайте.

Я нажимаю кнопку, чтобы загрузить фотографии Эвы, которые сделал со времени моего последнего отчета Димитрию неделю назад. Они заполняют экран. Он кликает на каждую, молча изучает несколько секунд, затем переходит к следующей. Когда экран очищается от изображений, он проводит рукой по галстуку и делает контролируемый выдох.

— Она нашла работу.

По его тону я понимаю, что он не в восторге от такого поворота событий.

— Да. Неполный рабочий день, четыре дня в неделю.

Димитрий возвращается к фотографиям, на которых Эва в бикини и спасательном жилете ведет к воде группу детей с досками для буги-серфинга.

— Чем она занимается?

— Устраивает туристам плавание с дельфинами.

Что-то отвратительное мелькает в глубине его холодных голубых глаз. Он глухо произносит: — Как символично.

Я не позволяю эмоциям отразиться на моем лице, но нахожу это забавным, потому что Эва не просто сбежала от Димитрия. Она уплыла. Спрыгнула с их мега-яхты посреди ночи и поплыла к берегу, ускользнув от телохранителей, патрулировавших палубы. Никто не знал о ее исчезновении, пока на следующее утро муж не проснулся и не обнаружил пустое место рядом с собой в постели.

Этот заплыв растянулся на километры в ледяной воде.

Должно быть, она хорошо подготовилась: не только укрепила тело, но и точно рассчитала, сколько сможет продержаться в воде определенной температуры до наступления гипотермии.

Должно быть, она очень хотела сбежать.

До сих пор я не позволял себе задумываться о ее мотивах. Это не мое дело. Это никак не относилось к моей работе. Но проведя некоторое время с этой стихией, которой является сбежавшая жена этого человека, меня охватило непреодолимое желание узнать подробности.

Мне буквально приходится прикусывать язык, чтобы не задавать вопросов. Почувствовав металлический привкус во рту, я понимаю, что прикусил язык до крови.

— Неважно, — говорит Димитрий, складывая руки на коленях. — Сколько бы ей ни платили, этого будет недостаточно. Она привыкла к роскошной жизни. Эта маленькая экскурсия в мир рабочего класса ей скоро наскучит.

Я молчу, потому что ответ не требуется.

С самого начала он настаивал, что она вернется к нему, как только у нее закончатся деньги. Она исчезает не в первый раз, но Димитрий уверен, что если дать ей немного свободы и не принуждать возвращаться немедленно, ей быстро надоест самой стирать вещи, готовить еду и выносить мусор, как всем остальным.

Я в этом не так уверен. Эва кажется чертовски довольной своей простой одеждой и жизнью здесь, на этом простом острове.

Думаю, возможно, предыдущие побеги лишь разожгли ее аппетит к свободе. Думаю, на этот раз она намерена исчезнуть навсегда.

— Что насчет мужчин? — резко спрашивает Димитрий, барабаня пальцами по столешнице.

Мне не нужно просить его пояснить, что он имеет в виду.

— Никого. Близких друзей тоже нет. Она держится особняком. Единственные люди, с которыми она общается, — это коллеги по работе, торговцы на рынке или официанты, если она ест вне дома. Детализация ее звонков не показывает ничего необычного. То же самое с интернетом.

Я не рассказываю ему об интересной детали, которую нашел в ее истории поиска в «Гугле» этим утром, потому что не могу. Я уверен, что у него возникло бы ко мне несколько неудобных вопросов, если бы я раскрыл, что его жена вбивала в поисковик фразу «значение имени Назир».

Я сам до сих пор от этого не отошел.

— Отлично, — произносит Димитрий по-русски и кивает; я воспринимаю это как что-то вроде одобрения.

Затем он пронзает меня взглядом такой странной силы, что я чувствую его даже через экран компьютера, хотя нас разделяют более десяти тысяч километров.

— Мне не нужно говорить, что я доверяю вам свой самый ценный актив, мистер Мансури. Я ценю вашу усердную работу. Я передам это мистеру Хьюзу.

— Благодарю вас, сэр, — сухо отвечаю я.

Что за мужчина называет свою жену «активом»?

Тот, которому нет до нее никакого дела, вот какой.

— Я жду от вас отчет в это же время на следующей неделе, если не произойдет ничего важного. И, мистер Мансури?

— Да, сэр?

Голубые глаза Димитрия горят холодным огнем, как у киборга.

— Не спускайте с нее глаз.

Он отключается, не дожидаясь моего ответа, потому что королям не пристало быть вежливыми с простолюдинами.

Какое-то время я сижу, глядя на стены своей пустой квартиры, пока наконец не провожу рукой по лицу и не бормочу: — Дерьмо.

Это идеально описывает мое настроение, ситуацию и мое мнение о характере одного русского миллиардера с лицом младенца и мертвыми глазами.