ЭВА

Наз проводит в операционной три часа: врачи извлекают осколок и устраняют повреждения, нанесенные куском металла, засевшим в его бедре.

Я отказываюсь разговаривать с полицейскими, которые хотят меня допросить. Я отвергаю помощь медсестер, настаивающих на том, что мне нужно показаться врачу. Я отказываюсь делать что-либо, кроме как молча мерить шагами тесную приемную, пока не выходит хирург и не сообщает, что операция прошла успешно.

— Ему невероятно повезло, — говорит красивый молодой доктор Табби, Коннору и мне. Он самоуверен и высокомерен, из тех, кто смотрит на вас свысока. — Его бедренная артерия была на волосок от разрыва. Если бы это случилось, он бы истек кровью за минуту или две.

Коннор свирепо смотрит на врача: — Давайте говорить о том, что произошло, а не о том, чего не случилось. Насколько серьезны его травмы?

Высокомерие доктора меркнет под пристальным взглядом Коннора. Он переминается с ноги на ногу и откашливается.

— Бедренная кость не сломана, и это хорошая новость. Но у него ушиб легкого и несколько треснувших ребер, поэтому мы подключили его к аппарату искусственной вентиляции легких…

— Он не дышит? — в ужасе восклицаю я. — Вы же только что сказали, что операция прошла успешно!

Врач делает паузу, прежде чем ответить: — Травмы от взрыва очень опасны. Задеты многие внутренние органы, хотя тяжесть этих повреждений может проявиться не сразу. Мы разобрались с раной на ноге, но нужно время, чтобы понять, как поведут себя его легкие. Часто наблюдается отек и кровоизлияние в альвеолах и кровеносных сосудах, и… — он колеблется, глядя на Коннора. — Боюсь, это может привести к летальному исходу.

Я закрываю рот обеими руками и опускаюсь на ближайший стул, дрожа так сильно, что колени стучат друг о друга. Табби садится рядом и обнимает меня за плечи, пока Коннор продолжает допрашивать врача.

— Когда мы узнаем результат? — рявкает он, на его шее вздуваются вены. — Что вы для него делаете? Мне что, нужно пригласить сюда чертова специалиста, чтобы он этим занялся?

Лицо доктора мрачнеет.

— Я и есть специалист. Что касается того, что мы для него делаем, то пока он находится в отделении интенсивной терапии. За ним будет вестись тщательное наблюдение. Мы немедленно отреагируем на любые изменения в его состоянии. Я понимаю, что это не та новость, которую вы хотели бы услышать, но сейчас нам остается только ждать и наблюдать, как его организм справляется с травмой. Мужчина молод и силен. У него хорошие шансы. Как только мы узнаем что-то новое, вы будете первым кому мы расскажем.

— Мы можем его увидеть? — спрашиваю я, борясь со слезами.

Разглядывая мое лицо, доктор говорит: — Пока нет. Как только его состояние стабилизируется, мы вас впустим. А пока я советую вам позволить одному из врачей осмотреть вас, мисс. Судя по количеству крови на вашем лице, у вас рана головы.

— Это не моя кровь.

Это ошарашивает его, но, видимо, он решает, что не хочет знать подробностей, потому что разворачивается и уходит без единого слова.

Коннор присаживается на корточки перед нами с Табби, уперев локти в колени. Он пристально смотрит на меня своими черными глазами, которые, кажется, ничего не упускают.

— Ты готова рассказать нам? — тихо спрашивает он.

Я киваю, оцепенев от шока.

— Хорошо. Вот в чем дело. У меня полно друзей в полиции. Один из них сказал, что в грузовом фургоне в туннеле двое убитых. Никаких документов. У каждого — по одному пулевому ранению в голову.

Мой шепот звучит хрипло в тихой комнате: — Это были двое лучших солдат Димитрия. Когда полиция проверит, они обнаружат, что фургон был арендован за наличные на вымышленные имена. Этих людей не будет ни в одной базе данных США. И тебе не предъявят обвинений за стрельбу. Они смогут отследить пули до твоего пистолета, но на твоих руках нет следов пороха. И есть свидетели, которые видели, как я выходила из туннеля, пока ты помогал Назу.

Переглянувшись с Табби, Коннор долго и молча смотрит на меня.

— Я не об этом. Я имею в виду, что это была скоординированная атака. Должно быть, они следили за «Метрикс» круглосуточно. Двое на мотоцикле со взрывчаткой, еще двое наготове в фургоне, и кто знает, сколько еще парней было там, куда они планировали тебя отвезти. Они ждали этой возможности. Они были готовы. Ты понимаешь, о чем я?

Я закрываю глаза и сглатываю желчь, подступающую к горлу.

— Ты хочешь сказать, что не сможешь защитить его здесь.

— Верно.

Я и сама это знала. Но Коннор не знает того, что ему и не придется защищать Наза.

Потому что это сделаю я.

Притворившись, что мне нужно в туалет, я извиняюсь и иду на поиски телефона.

Оказывается, совершить международный звонок с оплатой за счет вызываемого абонента на удивление просто.

— Позовите Димитрия, — говорю я по-русски, когда оператор соединяет меня.

— Вы ошиблись номером, — следует резкий ответ после минутной паузы.

Ах, да. Я забыла пароль.

— Президент — слабак.

На этот раз ответ следует мгновенно: — Ожидайте.

Затем я слышу, как любимый композитор Димитрия, Рахманинов, стучит по клавишам рояля за десять тысяч километров от меня. В конце концов на линии снова слышится голос и просит меня назвать номер, с которого я звоню.

Я зачитываю цифры на таксофоне, понимая, что даже если бы их не было, Димитрий нашел бы способ отследить откуда я звоню. Он находит способ сделать что угодно.

Я вешаю трубку. Через десять секунд раздается звонок. Мне приходится несколько раз глубоко вдохнуть и выдохнуть, прежде чем я беру трубку. У меня вспотели и дрожат руки.

— Я здесь.

— Мы будем говорить по-английски, Эвелина. Я хочу послушать, насколько изменился твой акцент с тех пор, как ты меня покинула.

От улыбки в его голосе у меня по спине бегут мурашки. Я не могу вымолвить ни слова, но мне и не нужно, потому что Димитрий уже продолжает.

— Я так понимаю, твой друг Назир не был ранен смертельно. Я очень этому рад. Догадайся, почему?

Борясь с тошнотой, я отвечаю: — Это рычаг давления.

Димитрий смеется, в восторге от того, что я наконец поняла его игру.

— Я скучал по твоему острому уму.

— Как ты понял, что это сработает?

— Потому что я знаю тебя. Знаю, о чем ты думаешь, что тебе нужно, чего, по-твоему, тебе не хватает. И что еще важнее, я знаю, какое впечатление ты производишь на мужчин. Ты никогда не задумывалась, почему у тебя постоянно менялись телохранители? Мне было даже забавно наблюдать, как они пытаются делать вид, что им все равно. Наблюдать, как они медленно попадают под твои чары. Мужчина может долго бороться со своими желаниями, но рано или поздно они возьмут верх. А твой друг Назир, в конце концов, всего лишь человек.

Потрясающий человек.

Я подавляю яростный рев.

— Кстати о мужчинах, Юрий передает привет.

Юрий. О боже.

Он был управляющим в поместье Димитрия. Все держалось в его руках, и в отсутствие босса он правил железной рукой. Прямо как тюремный надзиратель. Однако, в отличие от солдат Димитрия, Юрий не был предан никому, кроме себя. Он поймал меня, когда я пытался вынести из дома одно из многочисленных ружей Димитрия, чтобы потренироваться в стрельбе, и предложил сделку: он будет молчать, если я уговорю Димитрия повысить ему жалованье.

Юрий получил прибавку. И после этого закрывал глаза, когда я начала регулярно гулять по лесу, пока Димитрий был на работе.

— Что ты с ним сделал? — спрашиваю я.

— Ничего.

Когда я не отвечаю, Димитрий продолжает самодовольным тоном: — Конечно, я знал о вашем маленьком уговоре. Как ты думаешь, кто его предложил? А деньги, которые ты так тщательно выкачивала из кассы для мелких расходов и из моих сейфов — ты правда думала, что их пропажу не заметили? Или что твои телохранители позволят тебе разгуливать по лесу без присмотра? Или что за тобой не следили в интернете? — Он цокает языком. — Все эти сайты о выживании, которые ты посещала. Случайный наблюдатель мог бы подумать, что ты планируешь государственный переворот.

Я закрываю глаза, меня тошнит. Все это время я думала, что успешно планирую побег, а Димитрий знал. Интересно, знал ли он о том, что я месяцами бездумно плавала в бассейне олимпийского размера, пока не падала без сил, дрожа всем телом от усталости? Наверное, знал.

Он знал все, с самого начала.

— Ты позволил мне думать, что это сойдет мне с рук, — шепчу я, чувствуя поражение.

Он тихо и довольно усмехается.

— Я позаботился о том, чтобы у тебя было достаточно веревки, чтобы повеситься.

Рычаг давления. Ну конечно.

Тон Димитрия меняется. Он становится более хриплым, нетерпеливым.

— А теперь скажи мне, зачем ты звонишь. — Я отчетливо слышу звук расстегивающейся молнии, а затем он вздыхает.

Я стискиваю зубы и прислоняюсь лбом к прохладной штукатурке стены.

— Если ты причинишь вред Назиру, я тебя убью.

Это было не то, чего он ожидал. В его голосе проскальзывает рычание.

— Ты заплатишь за эту угрозу, но ты же знаешь, что мне плевать на него. Его оставят в покое, если ты будешь хорошей девочкой и больше не попытаешься сбежать. А теперь говори.

Димитрий хочет, чтобы я умоляла. Я знаю, какое удовольствие это ему доставляет, как возбуждает. Но все внутри меня восстает против этой мысли. Даже если бы я хотела, я бы не смогла.

Охваченная той же яростью, которую я испытала, увидев Волка, я открываю глаза и выпрямляюсь. Низким ровным голосом я произношу: — Я больше не тот напуганный ягненок, которого ты держал в загоне, Димитрий. С нашей последней встречи у меня выросли клыки. И появились острые когти, которые пускают кровь.

Он переходит на русский и рычит: — Трое моих людей ждут моего звонка у Нью-Йоркской пресвитерианской больницы!

— Вот ты и показал себя, — мрачно говорю я.

— Да, — шипит он, кипя от злости. — Вот он я. Ты знаешь, что мое терпение не безгранично, Эвелина, и знаешь, что оно иссякло. Если ты не успеешь добраться до восемьдесят восьмого причала в доках к отправлению судна «Серебряная тень», которое сегодня в семь вечера отправится в Галифакс, Назир умрет.

— Нет.

Я улыбаюсь в наступившей потрясенной тишине. Ради этого я пережила невыразимые ужасы. Я собираюсь насладиться этим моментом, пока он длится. Кроме того, у меня есть план.

— Ты ждал меня три месяца. Можешь подождать еще немного.

Димитрий тяжело дышит, едва сдерживаясь. Из его горла вырываются странные звуки.

— Я знаю, ты не думаешь, что сможешь выиграть в этой игре. Так чего же мне ждать?

— Он еще не пришел в себя. Мне нужно время, чтобы попрощаться. Если ты дашь мне его, я буду твоей, делай со мной что хочешь.

— Ты всегда была моей, — огрызается он, — и я делал с тобой что хотел!

Я намеренно говорю хриплым голосом: — Тебе принадлежало только мое тело. Но не душа.

Это было единственное, чего он от меня хотел, но так и не получил. Я во всем ему подчинялась, но в глубине души противилась его извращенным желаниям и самым отвратительным проявлениям его порочности. Димитрий знал об этом, и это приводило его в ярость.

На самом деле ему нужно было от меня не просто подчинение. Помимо контроля, он жаждал тотального доминирования над телом, разумом, сердцем и волей. Он хотел владеть мной за пределами плоти или болевого порога. Хотел, чтобы я любила его как Бога. Чтобы страдала так, как страдает кающийся грешник: с благодарностью.

Слушая его прерывистое дыхание, я знаю, что Димитрий окажет мне эту маленькую услугу в обмен на то, чего он жаждет больше всего.

— Двадцать четыре часа, — наконец произносит он, почти задыхаясь. — Ни секундой больше. И, Эвелина, это тебе дорого обойдется.

Не так дорого, как это обойдется тебе.

— Я знаю.

— Позвони мне, когда будешь готова. Ты знаешь, что будет, если ты этого не сделаешь. — Он вешает трубку.

Я тоже кладу трубку на рычаг, чувствуя слабость и дурноту, но меня поддерживает мысль о том, что я спасла Назу жизнь. Это я втянула его в эту историю. И вполне справедливо, что именно я его из нее вытащу.

По пути обратно к Табби и Коннору я захожу в туалет и смываю кровь с лица. В волосах застряли засохшие кусочки, которые, как я подозреваю, — мозги Волка, но меня это не трогает.

Я слишком сосредоточена на том, как мне раздобыть еще один пистолет.