ЭВА

Я двигаюсь, но двигаюсь не сама. Ни одна часть тела меня не слушается. Я не могу даже открыть глаза. Но все равно чувствую, как мое тело перемещается в пространстве. На миг я задумываюсь о том, что, возможно, это движется мой дух, а не плоть, и что я уже мертва, но эта теория рушится, когда жгучая боль пронзает меня от прикосновения чьей-то руки к моей шее.

Не думаю, что смерть была бы настолько болезненной.

— Она жива, — произносит мужской голос на русском языке.

— К счастью для нас, — говорит другой мужской голос.

Затем двое мужчин начинают спорить о том, кто виноват в таких масштабах ущерба от бомбы. Звучат какие-то препирательства о мощности взрывчатки и ударных волнах, после чего они приходят к единому мнению: им крупно повезло, что на мне был бронежилет.

Очевидно, кусок металлического осколка, торчащий из самого центра жилета, вызвал у них тревогу.

Наз. О боже, Наз. Где ты?

Я изо всех сил пытаюсь открыть глаза, но веки налились свинцом. Затем меня кладут на холодную металлическую поверхность. Когда я стону, меня мягко просят замолчать.

— Успокойся, Эвелина. Ты едешь домой.

Ситуация проясняется.

Ужас заставляет меня распахнуть глаза. Я лежу на спине внутри припаркованного грузового фургона и смотрю снизу вверх на лицо, знакомое мне много лет. Это один из боевиков Димитрия, тот самый, с приплюснутым носом и толстым белым шрамом, рассекающим левую бровь. Тот, кого прозвали «Волком» за его звериную способность вынюхивать людей в укрытиях, а затем рвать их в клочья.

Сейчас он улыбается мне, обнажая золотой зуб.

— Я рад, что ты хорошо провела время в Мексике, цыпленочек. Мне там тоже понравилось. Но веселье закончилось. Тебя больше никогда не выпустят из курятника.

С горькой, обжигающей ясностью я понимаю, что Волк был со мной на Косумеле.

Он последовал за мной туда и наблюдал все это время. Наблюдал, как за мной следил Наз, как мы познакомились и начали проводить время вместе. Теперь мне абсолютно ясно, почему Димитрий ничего не предпринимал, хотя знал, куда я сбежала. Почему он позволил мне поверить, что я спаслась. Почему он нанял «Метрикс».

Почему он ничего не сказал о фотографиях Наза, столь очевидно сделанных влюбляющимся мужчиной.

Все костяшки домино падают одна за другой, пока я сшиваю воедино ужасную правду: Димитрий искал то, что навсегда обеспечило бы мое послушание — то, что он потерял со смертью моей матери.

Как я сказала Назу много недель назад, человек готов вынести куда больше страданий ради того, кого любит, чем ради самого себя.

Ужас уступает место гневу.

Внутри меня детонирует ярость, еще более обжигающая, чем взрыв, разорвавший внедорожник. Глядя снизу вверх в ухмыляющееся лицо Волка, я обнаруживаю, что эта ярость придает мне сил.

По-русски я говорю ему: — Ты мне никогда не нравился.

Я прижимаю дуло «Глока» к его челюсти и нажимаю на курок.