ЭВА

Перед тем как высадить меня на этаже «Двойной контроль», Табби внимательно изучает мое лицо. — Думаю, тебе понадобится больше, чем одна бутылка рома. Что еще я могу тебе принести?

Мой смех такой же дрожащий, как и руки.

— Хрустальный шар?

С сочувствием она сжимает мою руку.

— У тебя выдались тяжелые дни. И прежде чем ты что-то скажешь: да, я королева преуменьшений.

Я пытаюсь улыбнуться, но губы как-то странно кривятся. Кажется, у меня снова начинается гипервентиляция.

Димитрий меня отпускает.

Неужели это правда?

— Как бы там ни было, звучал он искренне, — говорит Табби. — Но я не изучила его так, как ты.

В ее паузе чувствуется ожидание, будто она знает, что мне нужно выговориться, и это действительно так.

— Я уверена, что его эго не позволило бы ему дать кому-то другому почувствовать свое превосходство. Я прекрасно знаю, как работает патологическая натура Димитрия. Он не Макиавелли. Он Халк, крушащий все, что вызывает его гнев.

— Так почему же ты не веришь? — тихо спрашивает Табби.

Наши взгляды встречаются. В наших глазах отражается одно и то же: недоверие и мрак, незаживающие раны, оставленные дикими людьми.

У меня наворачиваются слезы. Срывающимся голосом я отвечаю: — Потому что он научил меня, что хорошие парни никогда не побеждают.

Она раскрывает объятия и обнимает меня так нежно, как никто и никогда не делал.

— Иногда все-таки побеждают, — шепчет она. — Ровно с той частотой, чтобы дать нам надежду.

Мы так и стоим, молча поддерживая друг друга, пока не входит Наз. Когда мы отстраняемся, то обе поспешно вытираем глаза.

— О. — Он резко останавливается, встревоженный нашим видом. — Э-э…

— Все в порядке, Назир, ты ни в чем не виноват. — Табби ласково целует его в щеку, затем выходит, покачивая хвостиками.

Когда его прекрасные темные глаза встречаются с моими, в них читается тревога.

— Что случилось? Расскажи мне.

Я судорожно выдыхаю.

— С одной стороны, я жду, что Димитрий ворвется в дверь с оружием наперевес. С другой стороны, я думаю… может быть, этот кошмар закончился.

Он обнимает меня и целует в лоб.

— Бедный твой мозг. Этот когнитивный диссонанс — та еще штука, да?

Я прижимаюсь щекой к его груди и успокаиваюсь под мерный стук его сердца.

— Да, — шепчу я. — Это как когда ты надеваешь шорты-карго и думаешь, что отлично выглядишь, пока мельком не увидишь себя в зеркале, и твоему мозгу приходится иметь дело с ужасающей реальностью.

Он тихо посмеивается.

— Хорошо. Чувство юмора тебе точно поможет.

— Поможет справиться с этой ситуацией, или с неизбежной травмой, которую я получу от твоего будущего выбора гардероба?

— И с тем, и с другим. Кажется, я знаю еще кое-что, от чего тебе станет лучше.

Заинтригованная, я поднимаю на него взгляд.

Наз улыбается так, словно ему все нипочем.

— Тебе нужно поесть, Тельма. Мы же не хотим, чтобы твоя огромная задница уменьшилась, верно?

Он подхватывает меня на руки и несет на кухню, а я, задыхаясь от смеха, разрываюсь между слезами и радостью, гадая, сбудется ли на этот раз чудо, о котором я так долго молилась.

Возможно, Бог наконец-то сжалился надо мной.

Проходит три дня. Мы с Назом существуем в каком-то странном пузыре, отрезанные от внешнего мира, словно комары в янтаре. В нашей неприступной крепости, расположенной на этаж ниже, мы едим, спим, принимаем душ и разговариваем… разговариваем часами напролет. Он прожил удивительную жизнь, и мне нравится слушать его истории.

Я тоже рассказываю ему кое-что из своего прошлого, до того, как меня приняли в Мариинский театр. До того, как я стала принцессой номер шесть в постановке «Жар-птица» и привлекла внимание бездушного голубоглазого демона, который навсегда изменил мою жизнь.

Я знаю, что это глупое суеверие, но с тех пор я ненавижу цифру шесть.

Назир включает музыку и просит меня станцевать для него. Я отвечаю, что не могу. Когда он спрашивает почему, я признаюсь, что это было любимым занятием Димитрия: смотреть, как я танцую, и пытаюсь сдержать слезы, пока мое измученное тело кричит от боли во время бесконечных гран-жете и субресо, во время ужасного релеве в пятой позиции, когда мне приходилось стоять на пуантах и держать руки над головой неподвижно целых десять минут.

Мои кровоточащие пальцы на ногах были ничто по сравнению с тем наказанием, которое меня ждало, если бы я оступилась.

Когда я рассказываю Назу об этом, он выключает музыку и долго ничего не говорит.

Однажды, посреди ночи, зная, что я тоже не сплю, он шепчет: — Как ты выжила?

Я не отвечаю. Как объяснить, что, когда вы понимаете, что выхода нет, удивительно легко сдаться на милость ужаса? Выживание — это просто искусство достойно переносить страдания, когда мы сталкиваемся с неподвластными нам силами.

Я потеряла страх смерти, потому что ожидала ее каждую минуту каждого дня.

Завтрашний день существует только в наших головах.

На четвертый день мы снова собираемся в кабинете Коннора. У меня такое чувство, будто мы с Назом выжили после ядерного взрыва и вышли из убежища, чтобы оплакать руины мира.

— Вы двое выглядите отдохнувшими, — язвительно замечает Коннор.

— Так и есть, спасибо, — отвечает Наз.

— Как плечо, брат?

— Болит только при вдохе.

Мужчины обмениваются улыбками.

Коннор указывает нам на кресла, мы садимся и смотрим друг на друга.

— У нас по-прежнему ничего, — наконец произносит Коннор. — Почта Димитрия — это в основном переписка с банком. Он один раз выходил из дома, чтобы посетить врача. Единственными, кто приходил к нему, были электрик и флорист.

Боже, эти цветы. Он заказывал их свежими каждую неделю. Весь дом пропах лилиями сорта «Касабланка». Приторно-сладкий запах, как в похоронном бюро.

Когда я морщусь от этого воспоминания, Наз тянется ко мне и сжимает мою руку.

— Это отличные новости.

— Я тоже так подумал.

Они обмениваются взглядами, которые, кажется, передают некий невысказанный смысл.

— Что? — спрашиваю я.

Коннор откидывается на спинку кресла и сплетает пальцы на животе.

— Тебе там внизу не слишком тоскливо?

— Раз уж ты заговорил об этом, да. Там нет окон. Это немного похоже на клетку.

— Нужна смена обстановки?

— Какая, например? — Я смотрю на Наза, который, кажется, уже знает, к чему клонит Коннор. В уголках его губ блуждает слабая улыбка.

— Например, наше собственное жилье, — отвечает он.

По моему телу пробегает дрожь, словно от удара током, и я чувствую ее до самых кончиков пальцев.

— Там безопасно, — мягко успокаивает он меня, его глаза сияют. — Это конспиративная квартира недалеко отсюда, но уединенная.

Уединенная.

Мы будем одни. Только мы вдвоем, в нашем собственном месте, без армии вооруженных солдат, разгуливающих этажом выше.

Как обычные люди.

Как обычная пара.

Когда я спрашиваю: — А окна там есть? — Наз смеется.

— Да, там есть окна. Они пуленепробиваемые, но они там есть.

— Вы уверены, что правда безопасно отсюда уходить?

Коннор пожимает плечами.

— Безопасность — понятие относительное. Мы не можем предсказывать будущее. Все, что можно сделать, — это посмотреть на то, что у нас есть. А прямо сейчас у нас абсолютное ничего нет. Вам решать, хотите ли вы остаться здесь еще на какое-то время. Как вы знаете, мы вам всегда рады.

Покусывая ноготь на большом пальце, я смотрю на Наза.

— Что ты думаешь?

— Я буду счастлив там, где будешь счастлива ты, — мягко отвечает он. — Честно говоря, ты выглядишь немного встревоженной, так что, может, это не лучшая идея.

Я встаю и начинаю расхаживать по комнате, размышляя. Они молчат, давая мне время все обдумать, хотя я чувствую на себе взгляд Наза. Он так пристально смотрит на меня, что кажется, будто за мной по комнате следуют два лазера.

Наконец я останавливаюсь и смотрю на них.

— А можно устроить пробную вылазку?

— Что именно ты имеешь в виду? — спрашивает Коннор.

— Я бы очень хотела сходить в церковь.

Коннор удивленно моргает, но отвечает Наз: — Конечно. Мы можем это устроить. — Он переводит взгляд на Коннора. — Верно?

— Ты хочешь просто выйти и вернуться, так?

— Да.

Коннор кивает.

— Ладно. Это можно устроить.

— Просто побуду адвокатом дьявола, — замечает Наз, — но внутри церкви мы будем без защиты.

— У меня все еще есть пистолет Коннора, — говорю я. — И я уверена, что у вас двоих тоже полно оружия.

Коннор посмеивается.

— Ты что, собираешься устроить перестрелку в доме Господа, Эва?

— Бог помогает тем, кто помогает себе сам. Он поймет, если мне понадобится защита.

Впечатленные моим мрачным тоном мастера по выживанию, мужчины смотрят на меня, затем друг на друга.

Собравшись с духом, я решаю, что пришло время испытать удачу.

— Мы уже знаем, что Димитрий все еще в России. Я пыталась, но не могу придумать, зачем ему посылать кого-то за мной сюда, когда он мог забрать меня на Косумеле. Если, конечно, он вообще знает, что я здесь, а не там, а он не подает виду, что знает. Так что… давайте попробуем. Отвезите меня в церковь.

Казалось бы, ничего сложного, но, видимо, военным нравится доводить все до крайности.

Коннор и Наз выбирают церковь, ориентируясь на ее расположение относительно штаб-квартиры «Метрикс». К счастью, на Манхэттене много церквей, и хотя выбранная ими церковь не относится к Русской православной церкви, она вполне подойдет.

Затем на стену в комнате, которую Наз называет «ситуационным центром», проецируется огромная карта окрестностей. Наз и Коннор серьезно перешептываются друг с другом, выбирая маршрут от «Метрикс» до церкви. Этот процесс занимает примерно столько же времени, сколько длится беременность у африканского слона.

После того как маршрут утвержден, начинается «инструктаж». Восемь здоровяков с короткими стрижками и автоматами за поясом вваливаются в командный пункт и стоят вокруг, готовые убивать, пока Коннор вводит их в курс «миссии». Такие фразы, как «центр тяжести», «критическая уязвимость» и «желаемый конечный результат», произносятся без тени иронии.

Затем следует запутанное обсуждение логистики и командных сигналов. К этому моменту у меня уже в глазах рябит.

В финале выносят бронежилеты.

— А это не слишком броско? — спрашиваю я Наза, разглядывая черный кевларовый жилет, который он уже накидывает мне на плечи.

— Лучше одеться броско, чем быть мертвой, — отвечает он, застегивая его у меня на груди.

Большое спасибо.

Затем меня, как под конвоем, ведут к главному входу в здание, окруженную плотным кольцом вооруженных людей. Я стараюсь не паниковать, но из-за витающего в воздухе тестостерона это невозможно.

Когда все вокруг настроены на стрельбу! Убийство! Смерть! — трудно сохранять спокойствие.

Табби очень разумно держалась в стороне на протяжении всей операции.

Когда огромная стальная дверь распахивается, снаружи нас ждут четыре черных внедорожника. Насколько я понимаю, мы разделимся на группы и разъедемся в разные стороны в рамках «отвлекающего маневра».

Не успеваю я перевести дух, как Наз заталкивает меня в один из внедорожников. Дверь захлопывается за моей спиной со зловещим звуком, который, как услужливо подсказывает мне воображение, напоминает щелчок крышки гроба.

— Это бронированные автомобили, — говорит Назир. — Баллистическая сталь и стекло остановят пулю практически любого калибра. Шины устойчивы к проколам и порезам, а под ними находятся стальные диски, так что машина может уехать на большой скорости, даже если шины будут пробиты. Корпус изготовлен из стали двойной твердости, алюминия и титана. Одни только двери имеют броню толщиной двадцать сантиметров.

Я смотрю на него, нахмурившись, а он улыбается.

— Другими словами, внутри ты в безопасности. Ничто, кроме бомбы, не пробьет эту скорлупу.

— Даже мой смертоносный метеоризм?

Улыбка Наза становится шире.

— Даже он.

В зеркале заднего вида я ловлю на себе взгляд парня, который сел за руль внедорожника. Он старается не реагировать на мой комментарий, но я вижу, что он гадает, насколько серьезна моя проблема с газами.

Мы выезжаем колонной через главные ворота, а я концентрируюсь на том, чтобы выровнять дыхание. Наз сидит рядом, держа меня за руку.

И вот мы уже едем по улицам Манхэттена.

Сегодня чудесный день, словно сошедший с обложки туристической брошюры. Светит солнце, окрашивая листья деревьев в ярко-желто-зеленый цвет. Повсюду люди: они идут пешком, едут на велосипедах, катят коляски по многолюдным тротуарам, забегают в магазины и выходят из них. Меня оглушает шум машин и непрекращающийся вой клаксонов. Даже утром в будний день город бурлит жизнью.

Здесь не так как на острове. Все происходит со скоростью света.

Я бросаю взгляд на Наза. У него орлиное зрение, его прищуренный взгляд мечется по сторонам в поисках опасности. В боковое зеркало я вижу, что внедорожник Коннора едет за нами на небольшом расстоянии. Машина впереди резко сворачивает в переулок и исчезает из виду.

Сердце так колотится в груди, что становится больно. Я на взводе из-за адреналина и из-за того, что, возможно, это моя первая поездка в качестве свободной женщины.

Свобода.

Какое красивое слово.

Если все пойдет хорошо, может быть, когда-нибудь я буду разъезжать по Манхэттену на собственной машине. Может быть, это я буду нетерпеливо сигналить.

Я поворачиваюсь к Назу и выпаливаю: — Я хочу научиться водить машину.

Не задумываясь ни на секунду, он отвечает: — Может быть позже, милая, мы сейчас немного заняты. — Он быстро улыбается мне и снова начинает пристально разглядывать вид за окном.

Внезапно впереди появляется церковь. Серые шпили пронзают безоблачное голубое небо. Я вижу ряды витражей и знакомые очертания базилики и начинаю креститься, повинуясь давней привычке, ставшей инстинктом.

Глянув в зеркало заднего вида, я замечаю, что внедорожник Коннора исчез.

— Мы на месте, — напряженно произносит Наз. — Сохраняй хладнокровие.

Он видит, что я не понимаю, о чем он, поэтому поясняет: — Будь начеку. Внимательно следи за тем, что происходит вокруг. И держи руку на пистолете.

Массивный «Глок» Коннора неудобно упирается мне в поясницу, впиваясь в копчик. Он так отличается от гладких округлых линий моего «Кольта», который, насколько я помню, у Наза.

Я попрошу вернуть его позже. А пока мне нравится чувствовать себя в безопасности, зная, что в пистолете Коннора в два раза больше патронов.

Мы резко тормозим у бордюра перед церковью. Назир выскакивает из машины, обходит ее и открывает мою дверь, быстро помогая мне выбраться. Как только я встаю на ноги, внедорожник срывается с места, и мы с Назом бежим по каменным ступеням к большим деревянным дверям церкви.

— Боковой вход, — говорит он, направляя меня к углу здания. У него низкий голос. Его челюсть тверда, как гранит. Он в режиме «Мегакрутой», и от него исходят такие мощные феромоны, что я почти могу их потрогать.

Затем мы проходим через деревянные двери и оказываемся внутри.

Здесь тихо, прохладно и красиво. Свет, льющийся из витражных окон, образует на полированном мраморном полу сияющие ромбы алого и золотого цветов. Как только я опускаю пальцы в латунную купель на стене и чувствую, как святая вода касается моей кожи, меня охватывает глубокое чувство облегчения.

Наз тихо говорит в черный браслет, закрепленный у него на запястье, затем слушает, кивая. Все парни подключены к связи, так что могут общаться друг с другом. Кажется, он доволен тем, что слышит, и кивком велит мне пройти в неф¹⁴.

Резиновые подошвы моих кроссовок бесшумно ступают по полу, пока я иду вперед, вдыхая запах ладана и свечного воска и проводя рукой по гладкой деревянной спинке скамьи.

В главном проходе я преклоняю колени перед алтарем, затем встаю и направляюсь в малую часовню, где у изогнутой каменной стены стоит латунная подставка со свечами. Я беру белую восковую свечу с подноса и подношу фитиль к одной из уже горящих лампад. Когда пламя схватывается, я зажигаю одну из непогашенных свечей и произношу молитву, прежде чем задуть фитиль. Дым ленивой голубой спиралью устремляется к потолку.

— Можно мне?

Я вздрагиваю от старческого голоса рядом с собой.

На меня смотрит, улыбаясь, пожилая женщина с морщинистым бледным лицом. Она крошечная, одета во все черное, в одной скрюченной руке держит старинные серебряные четки. Другой рукой она протягивает за свечой.

Я молча даю ей свечу, ошеломленная ее появлением. Хоть она и старше, она до жути похожа на человека, за которого я только что молилась: на мою покойную мать.

Она берет у меня свечу, кивает в знак благодарности и поджигает ее у меня на глазах. Ее рука сильно дрожит, и мне приходится сдерживаться, чтобы не помочь ей, когда она промахивается мимо фитиля. Но в конце концов у нее все получается, и она с облегчением вздыхает.

Она задувает свечу, и мы стоим в тишине, глядя, как танцует и играет пламя.

Спустя какое-то время женщина крестится. Затем снова вздыхает, на этот раз тяжелее, словно от сильного бремени или боли.

— В этом мире за все нужно платить, — бормочет она. — Ничто не дается даром, кроме милости Божьей.

Затем она отворачивается и уходит, оставляя меня с леденящим душу предчувствием.

Я оглядываюсь через плечо, вижу Наза в тени и спешу к нему, готовая уйти.

— Все в порядке? — спрашивает он, когда я подхожу. Его оружие обнажено и направлено в пол.

— Да. Я готова идти.

Он что-то бормочет в свое устройство на запястье, затем берет меня за руку и выводит из церкви на яркий солнечный свет. Через несколько мгновений я уже сижу в безопасном салоне внедорожника, и мы мчимся обратно в город тем же путем, что и приехали. По мере нашего продвижения из боковых улиц выезжают другие внедорожники.

Чем ближе мы подъезжаем к «Метрикс», тем сильнее становится тревога, вызванная словами старухи.

— Ты бледная, — замечает Наз.

— Это просто слова той женщины.

Он хмурится.

— Какой женщины?

— Той старухи, что стояла рядом со мной в часовне.

Наз странно на меня смотрит, но я отвлекаюсь на приближающийся мотоцикл.

Там двое, оба в черном. Тот, что сзади, достает что-то из рюкзака. Этот предмет тоже черный, в форме диска, достаточно маленький, чтобы уместиться в руке. Он заносит руку, словно собирается бросить…

— Берегись! — кричит наш водитель, и в этот момент я слышу глухой удар чего-то о бок внедорожника.

Мотоцикл уносится прочь по съезду с шоссе. Мы въезжаем в туннель.

Затем меня обдает порывом ветра, и мир вокруг превращается в огонь.