ЭВА

Табби проводит для меня небольшую экскурсию по главному этажу здания, после чего мы заходим в лифт. Она нажимает кнопку с надписью «Двойной контроль», и кабина начинает спускаться.

— Мы едем вниз? — удивленно спрашиваю я.

— Под главным этажом есть еще четыре уровня, и каждый из них защищен лучше предыдущего.

Я рассматриваю панель с кнопками. Вместо цифр на каждой написано название. Третий уровень называется «Круглый дом». Второй — «Быстрый темп», а первый, самый нижний, — «Взведенный курок».

Я узнала эти названия на курсе мировой политики, который изучала в университете. Помню, меня поразило, насколько по-американски звучит военный код, обозначающий неизбежную ядерную войну, — «взведенный курок». Прямо как на Диком Западе, с небрежной невозмутимостью, превращающей возможность гибели миллиардов людей в голливудский боевик с ковбоями, сцепившимися в перестрелке на пыльной главной улице перед салуном.

— Это уровни боевой готовности DEFCON.

Табби улыбается мне.

— Очень хорошо. Главный этаж, на котором мы только что были называется «Затухание», самый низкий уровень готовности, но по сравнению с любым «нормальным» зданием он невероятно безопасен. По обеим сторонам стальных ворот, через которые вы въехали с улицы, установлены два пулемета. Весь периметр объекта заминирован и оборудован ловушками, так что если кто-то пройдет через ворота и колючую проволоку, его ждут неприятные сюрпризы. Главное здание над землей устойчиво к взрывам, пуленепробиваемо и может работать как противорадиационное укрытие до четырех недель, но в случае реальной чрезвычайной ситуации мы сможем выживать на уровне «Взведенный курок» до пяти лет.

Я смотрю на нее широко открытыми глазами.

— Реальной чрезвычайной ситуации?

— Ну, скажем, Армагеддона, — со смехом отвечает Табби и машет рукой. — Мой милый просто помешан на готовности ко всему.

Не могу решить, успокаивает меня это или пугает еще больше.

Двери лифта открываются в светлое просторное помещение с открытой кухней, обеденной зоной и гостиной, в которой на кирпичной стене висит огромный телевизор с плоским экраном. В дальнем конце коридора виднеются несколько дверей: по словам Табби, они ведут в спальни с отдельными ванными.

— Каждая комната запирается 16-значным кодом, если тебе захочется уединения, хотя здесь, внизу, тебя никто не побеспокоит до самого конца твоего пребывания.

16-значным код. Как на конспиративной квартире на Кубе.

— Я не смогу запомнить столько цифр подряд.

— Тогда просто выбери четыре и повтори их четыре раза. Холодильник, морозилка и кладовая забиты до отказа, но если захочешь чего-то особенного — дай знать. В каждой комнате есть компьютеры с защищенным выходом в интернет, но учти, что весь трафик отслеживается. — Улыбка Табби становится дразнящей. — Ради забавы советую зайти на все самые жесткие порносайты, какие только сможешь вспомнить. Парни наверху с ума сойдут.

Я вспоминаю как мы вошли и увидели ряды мужчин с каменным выражением лица, уставившихся в экраны компьютеров.

— Порно — не совсем по моей части.

Она пожимает плечами.

— По моей тоже, но иногда полезно встряхнуть коллектив.

Коннору с ней точно не приходится скучать.

Табби проводит для меня краткую экскурсию по комнатам, а затем говорит: — Итак. У тебя наверняка есть вопросы, которые ты не хотела задавать при мальчиках. — Она указывает на один из больших черных кожаных диванов в гостиной. — Присядем?

— Кажется, я слишком взвинчена, чтобы сидеть, спасибо.

— Ладно. Тогда я налью тебе рома.

Она идет на кухню, достает из шкафчика бокал и бутылку, а затем наливает порцию янтарной жидкости. Вернувшись, она протягивает ее мне, садится на подлокотник ближайшего дивана, закидывает ногу на ногу и улыбается.

Я делаю большой глоток рома, наслаждаясь жжением. Ненавижу себя за то, что успеваю заметить: это не ром марки «Mount Gay». Затем собираюсь с мыслями и смотрю на нее.

— Как долго Наз следил за мной?

— Одиннадцать недель.

Я чуть не роняю бокал. Такое чувство, будто Табби только что ударила меня в живот своим сапогом на огромной шпильке. Решив, что стоять на ногах — затея так себе, я опускаюсь в мягкое кресло, концентрируясь на дыхании, потому что дышать вдруг стало тяжело. Затем делаю еще один глоток рома.

— Почти все то время, что я была на острове.

— Да. Димитрий нашел совпадение по твоему вымышленному имени в списках пассажиров рейса из России и смог отследить все твои передвижения. Как только ты приземлилась на Косумеле, он нанял нас. После этого Назиру не составило труда вычислить твое местоположение.

Когда я бросаю на нее взгляд, она мягко добавляет: — Он очень хорош в своем деле.

Не спеши блевать. Скорее всего, дальше будет хуже.

— Он сказал, что должен был «отчитываться» перед Димитрием. Что это значило?

— Они созванивались по видеосвязи в Skype раз в неделю. Назир рассказывал ему, чем ты занималась, и отправлял фотографии…

— Фотографии? — в ужасе выпаливаю я. — Он еще и фотографировал меня?

Табби остается невозмутимой.

— Да.

— За каким занятием?

— За всеми.

Когда вся кровь отливает от моего лица, Табби понимает, о чем я подумала.

— Нет — он не снимал тебя внутри твоего дома. — Она делает небольшую паузу, разглядывая меня.

— О боже. Что означает этот взгляд?

— Однако он прослушивал твой телефон. И установил кейлоггер на твой компьютер, чтобы отслеживать все, что ты делаешь в интернете.

Я сглатываю, чувствуя, как к горлу подступает едкая желчь.

— Ему ведь пришлось зайти в дом, чтобы сделать это, верно?

— Да.

— Я установила систему безопасности в первые же дни после приезда.

— Которую легко взломал человек с его навыками.

Я закрываю глаза и стону.

Я потратила тысячи долларов на эту охранную систему и ноутбук. Деньги, которые я спрятала в герметичных пластиковых пакетах внутри водонепроницаемого рюкзака, когда посреди ночи спрыгнула с яхты Димитрия. Деньги, которые я копила годами. Деньги, которые тянули меня на дно, пока я изо всех сил боролась с переохлаждением, плывя к берегу, пока мои мышцы сводило судорогой, а легкие горели огнем.

И все напрасно.

Голос Табби звучит сочувственно: — Еще рома?

— Да, — говорю я сквозь тошноту. — Пожалуйста.

Я сижу, обхватив голову руками, пока Табби наполняет мой бокал. Когда я снова обретаю способность говорить, я произношу: — Полагаю, вы записали те разговоры по Skype.

— Записали.

— Я хочу их посмотреть.

— Конечно.

Полное отсутствие колебаний в ее голосе заставляет меня поднять на нее глаза. Я ожидала возражений.

Она мягко произносит: — Ты также получишь разговоры, которые Назир вел с нами. И тогда у тебя будет вся картина целиком. А потом сможешь решить, хочешь ли ты все еще уйти.

— Ты, кажется, уверена, что нет.

Табби задумчиво закручивает крышку на бутылке рома, ставит ее на приставной столик, затем садится в кресло напротив и бросает на меня прямой взгляд.

— Я уверена в том, как ты на него смотришь, даже когда злишься и тебе больно. И еще больше я уверена в том, как он смотрит на тебя, что он о тебе говорит и с какой абсолютной готовностью подставляет себя под удар ради тебя.

Мой смешок звучит жалко и горько.

— Серьезно? Думаешь, у этой истории будет счастливый конец?

— Думаю, вы оба этого хотите. Даже если сначала тебе хотелось бы заставить его немного помучиться.

— Не немного, — бормочу я и допиваю свой ром.

Вставая, Табби говорит: — Я скину файлы в Dropbox. На всех компьютерах в спальнях внизу установлена эта программа. Зайди с главного экрана, пароль: «стервы добиваются большего».

Я бросаю на нее вопросительный взгляд, и она улыбается.

— Это долгая история. Если я понадоблюсь, набери мое имя на коммуникационной панели в своей комнате. Файлы появятся минут через десять.

Табби поворачивается, чтобы уйти, но останавливается и оглядывается: — Просто чтобы ты знала, когда мы только познакомились, я ненавидела Коннора с яростью тысячи солнц. Трудности в начале пути — обычное дело для любого великого романа.

— Если все это обернется великим романом, Табби, — сухо отвечаю я, — я набью твое имя у себя на заднице.

Она запрокидывает голову и смеется.

— Потрясающе! У меня есть отличный тату-мастер. Скажу ей, чтобы уже садилась за эскиз. — Она разворачивается и уходит: косички покачиваются, шпильки цокают по полу.

Хотя нет и полудня, я подкрепляюсь еще одной порцией рома, прежде чем отправиться осматривать спальни. Алкоголь приятно кружит голову, расслабляя напряженные мышцы плеч. Судя по тому, что я уже увидела и услышала, Табби и Коннор кажутся надежными людьми, хотя я бы не стала ставить на это свою жизнь.

Я слишком хорошо знаю, насколько обманчивой бывает внешность.

Но я застряла в чужой стране: без денег, без документов и без единого места, куда можно было бы бежать. Я достаточно изобретательна, чтобы выбраться отсюда, если бы захотела, но пока любопытство берет верх над паникой.

Мне нужно увидеть эти разговоры между Димитрием и Назом.

К тому же, у меня есть заряженный пистолет. В худшем случае я смогу застрелить их, если они попытаются меня остановить.

Все спальни одинаковы по размеру и обстановке, поэтому я выбираю ту, что дальше всех от главного входа. Запираюсь на код, а затем встаю посреди комнаты, настороженно разглядывая потолок и стены в поисках камер.

— А, к черту, — бормочу я. — Можно подумать, за мной раньше не следили. — Я сажусь за небольшой деревянный стол в углу комнаты и включаю компьютер. Экран загорается. Я нахожу значок Dropbox и захожу в систему.

Ого. Сколько файлов.

Я прокручиваю список, пока не нахожу файл с самой старой датой. Когда я открываю его, экран заливает поток изображений, каждое открывается в отдельном окне.

— Боже мой, — в ужасе выдыхаю я.

На каждой фотографии я.

В этой папке их сотни.

В ярости я хватаю со стола стеклянное пресс-папье, разворачиваюсь и швыряю его в стену.

Оно разлетается на миллион осколков с громким, приносящим удовлетворение треском, осыпая ковер сверкающими кусочками стекла с острыми, как бритва, краями.

— Хотела бы я, чтобы это было твое лицо! — кричу я, свирепо глядя на вмятину в стене.

Немного успокоившись, я снова сажусь и продолжаю кликать по файлам. Нахожу самую первую запись разговора Димитрия и Наза и делаю глубокий вдох, прежде чем открыть ее.

Когда на экране появляется лицо Димитрия, я ахаю и инстинктивно отшатываюсь.

Требуется несколько минут, прежде чем мой бешеный пульс успокаивается. Я слушаю их разговор и наблюдаю за происходящим, борясь с тошнотой и стараясь не задерживать взгляд на лице Димитрия.

Эти бездушные голубые глаза. Я почти заблокировала это воспоминание.

Я заставляю себя досмотреть все до конца. Когда они отключаются, договорившись созвониться через неделю, я закрываю все открытые окна и перехожу к следующей папке.

Когда заканчиваю с ней, открываю следующую. Потом следующую. И еще одну.

Они всегда одинаковые. Вместе с записями разговоров идут сотни моих фотографий: я гуляю, хожу за покупками, купаюсь в океане, лежу на пляже. Со временем я становлюсь все более и более загорелой. Мои волосы выгорают на солнце. Осанка выпрямляется. Изредка я улыбаюсь.

Я вижу себя со всех мыслимых ракурсов. Вижу, как ем в ресторанах. Как иду по улицам. Вижу, как покупаю продукты, поднимаюсь по лестнице в свою квартиру и делаю миллион других повседневных вещей.

Всегда одна.

А затем я вижу, как расцветаю, словно цветок, раскрывающий лепестки навстречу солнцу. Моя походка становится уверенной. Улыбка почти не сходит с лица. Я заметно счастливее. Внутри меня больше жизни.

Примерно в это же время фотографии становятся более интимными.

Исчезли снимки издалека, где я затеряна в толпе. Исчезли панорамы и размытые углы. Теперь в фокусе почти всегда мое лицо, а если нет, то кадр заполняет мое тело. Вот снимок моей руки, лежащей на фрукте, с привлекательно изогнутым запястьем. Снимок моих ног, когда ветер распахивает разрез на платье. Снимок моей выгнутой шеи.

Со временем фотографии из сухих превращаются в художественные. В них появляется что-то теплое, личное. Они передают игру света на моих волосах, сияющую кожу, все те мелкие детали, которые можно разглядеть, только присмотревшись.

Одним словом, они становятся полными любви.

Если просматривать их в сжатом хронологическом порядке, растущая одержимость фотографа своей моделью становится совершенно очевидной.

Димитрий видел эти фото. Видел ли он то же, что вижу я? И если да, то почему он никак не отреагировал?

Мое сердце бьется в груди, как птица в клетке.

Я нахожу имя Табби под кнопкой на большой панели на стене и нажимаю на нее. После треска помех из динамика раздается ее голос.

— Да, Эва.

— Ты сказала, что Димитрий не приехал за мной, хотя знал, где я, потому что хотел дать мне свободу.

— Да.

— Это ложь. Он не верит в подобную концепцию.

Табби делает паузу, прежде чем ответить: — И какова твоя теория?

— Не знаю, но что бы это ни было, это холодный расчет.

— Может, он думал, что ты будешь более… — Она деликатно прочищает горло. — Покладистой, когда вернешься, если дать тебе немного времени вдали от дома.

Я закрываю глаза и пытаюсь сделать вдох саднящими легкими. Затем перехожу на шепот: — Не было на свете более покладистого питомца, чем я.

— Ох, милая.

Табби тяжело вздыхает и говорит низким голосом. Она прекрасно понимает, что я имею в виду.

— Он уже знает, что я сбежала?

— Насколько мы можем судить — нет. Димитрий не связывался с нами, и ни в его электронной почте, ни в веб-трафике нет никаких признаков того, что он что-то подозревает.

— А что насчет его телефона? Вы прослушиваете его телефон?

— Он пользуется одноразовыми трубками. Левыми мобильниками. — Ее голос становится сухим. — У этих мафиози есть склонность к паранойе.

— Да, он крайне подозрителен. А еще умен. Что заставляет меня думать: он не мог не заметить перемен в фотографиях Наза.

Пауза Табби кажется оглушительной.

— Только не говори мне, что ты тоже этого не заметила.

— Я перестала их просматривать после четвертой недели. Они всегда были одинаковыми, и, честно говоря, мне было жутко на них смотреть.

— Это потому, что у тебя нет члена. Вернись и посмотри их, особенно самые последние. Думаю, ты сразу все увидишь.

Голос Табби звучит удивленно: — Наз тебя объективировал? Что, фотографировал, как ты снимаешь платье?

— Нет. Это больше похоже на… Боже, как мне это сказать, чтобы не показаться смешной?

В следующее же мгновение Табби все понимает.

— Это больше похоже на поклонение тебе.

Я чувствую, как краска приливает к лицу.

— Должна признать, эти фото довольно эротичные. Я и понятия не имела, что мои локти могут быть такими захватывающими.

— Мужчины, — бормочет Табби со вздохом.

— Знаю. Удивительно, как они вообще не сидят целыми днями дома, просто играя со своими пенисами.

— Некоторые так и делают. — Она снова вздыхает. — Ладно, я просмотрю их. Тебе что-нибудь нужно?

Я допиваю последние капли рома из бокала.

— Еще что-нибудь, что можно разбить. Пришлите мне вниз несколько хрустальных ваз.

Табби тихо смеется.

— Наверное, Коннору следовало отправить Наза на этаж «Взведенный курок», а не на твой.

Мой пульс взлетает до небес.

— Он спускается сюда?

— Скорее всего, он уже там. Сделай одолжение, не убивай его, ладно? Он один из моих любимых новобранцев.

Она обрывает связь прежде, чем я успеваю сказать: «Ничего не обещаю».