Маккензи

28 февраля 2006

— Как ты себя чувствуешь, Микки? — спросил папа в очередной воскресный вечер, стоя посреди моей спальни.

Хотя, она уже не ощущалось моей спальней — потому что девочки, которая когда-то здесь жила, больше нет.

На его усталом, морщинистом лице застыло неподдельное беспокойство. И виновата в этом, без сомнений, была я. Он переживал, как я осваиваюсь на «новом» месте.

Одиноко. Отчужденно. Пусто. Подавленно. С разбитым сердцем. С отвращением к самой себе. Измученно. Больно. В агонии. Униженно.

— Еще жива, — попыталась отшутиться я, но голос звучал глухо и хрипло. — А ты?

— Все хорошо, милая, — сказал папа, продолжая попытки застегнуть запонки. — Все хорошо.

Он подошел к окну, на секунду выглянул наружу и поправил шторы.

— Прекрасная ночь, — констатировал он.

— Наверное.

Папа перешел от окна к шкафу, разглядел облупившуюся краску на стене возле туалетного столика и нахмурился.

— Этой комнатке не помешало бы обновить краску. — Он приоткрыл дверцу шкафа и тут же закрыл ее. — И новая мебель.

— Возможно.

Потянувшись на кровати, я оглядела комнату, которая когда-то была моей. Все выглядело по-прежнему: белая односпальная кровать и тумбочка в тон, комод, шкаф и старый дубовый рабочий стол с таким же стулом.

Когда-то моими любимыми цветами были фиолетовый и желтый — комната идеально отражала это: желтые стены, сиреневые занавески в цветочек и покрывала. Книжный шкаф от пола до потолка, надежно прикрепленный к стене напротив кровати, был до отказа забит книгами. Над изголовьем к стене были прибиты восемь вырезанный вручную деревянных букв: М.А.К.К.Е.Н.З.И.

— Мы могли бы в субботу съездить в город, — с надеждой предложил папа. В его глазах поселилась усталость, но голос все также оставался мягким и добрым. — Выбрать что-нибудь новенькое для твоей комнаты.

— Могли бы.

На самом деле папа хотел поговорить о чем-то другом. Это было очевидно, и я бы предпочла, чтобы он просто сказал это прямо, вместо попыток заполнить тишину бессмысленной болтовней. Я больше не могла выносить пустых разговоров. Они были бесполезными и ужасно раздражающими.

— Вы хорошо провели время с Кейдом вчера? — спросил папа напряженным голосом.

— Нормально.

Было. Пока не появилась его девушка, и Кейд, о, ужас, не подошел ко мне ближе чем на пять шагов.

— Я хотел поговорить с тобой о предстоящем школьном дне, — наконец сказал папа, переходя к делу.

Я кивнула.

Он на это лишь сдержанно улыбнулся.

— Ты правда уверена, что хочешь этого?

Нет.

— Да.

— Я не хочу заставлять тебя передумать, Микки. Я просто хочу, чтобы ты была счастлива… и снова чувствовала себя в безопасности.

Папа сунул руку в карман и достал новый серебристый мобильник.

— Я купил его для тебя. Он полностью заряжен, — пробормотал он, смущенный, покрасневший, и положил телефон на край моей кровати. — Я забил в него свой номер. И номер Шэрон… а, и доктора Розетты тоже.

— Со мной все будет в порядке, — заверила я, потому что видеть его таким растерянным было невыносимо больно. — Я справлюсь, пап. Правда справлюсь.

— Ты уверена? — Его голос дрогнул от тревоги. — Если тебе вдруг станет слишком тяжело, Микки, ты всегда можешь поговорить со мной. Мы можем перейти на домашнее обучение…

— Уверена, — ответила я, и это была полнейшая ложь. — Я знаю, что могу поговорить с тобой, пап.

Но я не хочу. Я хочу говорить только с Кейдом…

— Я знаю, врачи считают, что возвращение в школу — только тебе на пользу. Но если ты не справишься, я все организую.

Тяжело вздохнув, папа шагнул ко мне, распахнув руки для объятий.

Я уже приготовилась ответить на них.

Но объятий не последовало.

— Прости, — хрипло сказал он и вместо этого просто похлопал меня по плечу. — Я все время забываю…

Забываешь что? Что я грязная?

— Все нормально.

Я смотрела как он выходит из комнаты, унося с собой несостоявшееся объятие, в котором я так отчаянно нуждалась.

Выбравшись из постели, я сорвала с себя ночную рубашку, а затем подошла к шкафу. Широко распахну дверцы, я достала шорты и простую белую майку. Быстро переоделась, расчесала волосы и направилась в ванную чистить зубы.

Ночь была невыносимо жаркой, и я не собиралась париться в одной из длинных, до пят, хлопковых ночных рубашек, которые накупила мне Шэрон. Было очевидно, почему она выбрала именно такую одежду. Она думала, что я буду чувствовать себя спокойнее, если тело будет скрыто.

Но это совершенно не так.

И именно поэтому я считала себя сломанной.

Я не хотела прятать свое тело.

И не собиралась.