Кейд

6 февраля 2006

Сегодня она возвращалась домой.

Мой самый лучший друг, который у меня только был, и которого я считал навсегда потерянным, возвращался ко мне.

— Мне все это не нравится, Кейд, — услышал я голос Эмили, и во мне все разом напряглось. — Какое прелестное совпадение: Маккензи возвращается домой в тот же месяц, когда я должна уехать к отцу в другой штат.

— Вау, — саркастично пробормотал я. — Уверен, врачи в больнице специально подгадали ее выписку под график опеки твоих родителей. Давай, не смеши меня, Эмс.

Я стоял на нашем заднем дворе, изо всех сил стараясь держать себя в руках, но чем дольше я продолжал диалог с Эмили, тем сильнее во мне закипала ярость.

— Я не была слепой, — резко ответила она. — Я помню, что ты к ней чувствовал и как на нее смотрел…

— Маккензи возвращается домой, Эмс, — прорычал я в трубку, агрессивно проводя рукой по волосам. — Черт возьми, моя лучшая подруга наконец-то жива и дома, а ты сейчас на полном серьезе разыгрываешь сцену ревнивой девушки?

— Твоя сводная сестра, — язвительно поправила Эмили. — Маккензи теперь твоя сводная сестра, Кейд.

— Именно, — процедил я. — Так что угомонись и не будь такой параноидальной.

— Это не паранойя, когда девушка, по которой мой парень убивался три года, внезапно возвращается и собирается жить с ним.

— Ты на что намекаешь, Эмс? — потребовал я. — Ты мне не доверяешь?

— Я не доверяю ей, — протянула Эмили. — Ты же в курсе, что сделала ее мать…

— Нет, мы не будем снова возвращаться к этой теме, Эмили. Маккензи — не Ди.

Я нажал «завершить вызов», не дав ей ответить, и убрал телефон в карман.

Поднявшись по лестнице, я зашел в ванную. Захлопнул дверь и уперся лбом в деревянную раму.

— Блять… — прошипел я, сжимая кулаки.

Все было пиздец как плохо. Это вроде как должно было быть самым счастливым временем. Я не должен чувствовать вину за то, что хочу, чтобы Маккензи вернулась домой. Не должен был чувствовать вину за то, что безумно рад, что она выбралась из того ада живой.

Но я чувствовал.

Мама рассказала мне все: как Маккензи держали в борделе в Мексике и продавали каждому встречному.

Они держали бедных девочек в клетках. В чертовых клетках, как собак.

Я бы предпочел всего этого не знать, но мама решила, что я должен понимать, через что прошла Маккензи, чтобы в нужный момент суметь поддержать ее.

Мама также сказала, что ее врач беспокоится: Маккензи справляется хуже других девочек. Она была младше большинства жертв, и доктор считал, что в силу своих пятнадцати лет она могла быть более восприимчивой к тем методам психологической промывки мозгов, которые эти ублюдки на ней применяли…

На днях я услышал, как Митч плакал в трубку, разговаривая со своим братом из Тампы. Он говорил Сэму, что когда полиция нашла Маккензи, на ее шее был ошейник с поводком, и в тот момент ее… насиловали трое мужчин.

Господи, только при одной мысли об этом меня неистово мутило.

Кем она станет теперь?

У них было три года, чтобы переделать ее — сломать разум, разрушить ощущение реальности.

Я помогу ей исцелиться, — поклялся я себе.

Тогда я не смог ее защитить. Но теперь смогу. Я сделаю все, чтобы собрать прежнюю Кензи по осколкам моего и ее сердца. Я буду рядом — как друг. Да, точно. Просто друг. Нужно помнить об этом.

Сняв футболку через голову, я глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться, и обернулся.

В ту же секунду мои глаза встретились с ее, все внутри оборвалось — и я осознал, что меня трахнули еще в самом начале моего «пути».

Маккензи

6 февраля 2006

— Чей мотоцикл стоит у нас во дворе?

Это были первые слова, которые я сказала отцу с тех пор, как он забрал меня из больницы.

— Это Кейда, милая, — ответил папа хрипловатым голосом.

Я наблюдала с пассажирского сидения, как костяшки его пальцы побелели и внутри меня что-то дрогнуло. Что-то, чего я не чувствовала уже очень давно.

Волнение…

— Подожди, Кейд здесь? — мой голос звучал глухо, почти мертво. Но впервые за три с лишним года внутри меня просыпалось что-то похожее на жизнь. — Он знает, что я вернулась?

Отец загнал свой неприметный ровер во двор и заглушил двигатель.

— Микки, милая… есть кое-что, о чем я не успел тебе рассказать, — почти шепотом произнес он, глядя прямо перед собой, на дом. Мне стало любопытно, смотрел ли он на дом, потому что нервничал, или потому что больше не мог смотреть на меня. В конце концов, я ведь была шлюхой.

Но папа назвал меня Микки — семейным прозвищем, когда я была ребенком.

— Кейд теперь живет с нами. — наконец сказал папа, но с такой интонацией, будто за что-то извинялся. — Мы с Шэрон… знаешь… в общем, я и Шэрон… мы обручились в позапрошлом году, милая.

— О… ну, что ж, поздравляю с браком. — спокойно сказала я, отстегивая ремень безопасности и вылезая из машины.

Наверное, отец ожидал, что я устрою сцену и закачу истерику. Наверное, так и следовало бы поступить. Но я не могла. Мне было все равно.

Я просто хотела увидеть Кейда.

Это было моим единственным желанием. Оно скреблось и царапалось изнутри.

Мы неторопливо шли по газону к дому. Я заметила, что отец колеблется — обнять меня или нет. Он не стал. И правильно сделал.

Я больше не та маленькая девочка, которая нуждается в защите. Я пережила все то, что запросто могло шокировать бы любого человека. И, кроме того, он не мог вернуться назад и защитить ту малышку, которой я тогда была. Жизнь шла своим чередом и второго шанса не давала. Только привкус горького сожаления служит постоянным напоминанием.

Более того, я не знала, как разговаривать с папой. Я больше не была его дочерью — во всяком случае, не той, которую он помнил до этого. Я была шлюхой хозяина, и никакие консультации или вечные сессии не могли этого изменить.

Входная дверь распахнулась, и меня встретила пара знакомых голубых глаз.

— Маккензи! — всхлипнула мать Кейда, прежде чем броситься ко мне.

Я тут же инстинктивно отступила назад. Я не боялась ее прикосновений. Просто мне не хотелось, чтобы меня трогали, и теперь наконец-то у меня был выбор — свобода воли.

— Здравствуй, Шэрон, — прохрипела я. Мой голос звучал надломленно, и по выражению лица Шэрон я поняла, что она заметила это изменение, потому как брови ее нахмурились от беспокойства. Я также поняла, что она пыталась не думать о том, каким именно образом я испортила голосовые связки. — А где Кейд?

— Ты голодна? — просияла она, игнорируя мой вопрос. — Может хочешь пить?

— Мне бы в душ. — тихо ответила я.

Мне не нужна была еда или чья-либо компания, и сочувствие тоже.

Мне просто нужно было ощущение горячей воды на своей коже.

И Кейд.

Вода была единственным спасением с тех пор, как меня нашли. Я могла стоять под обжигающими струями бесконечно — только тогда внутри становилось тише, а телу легче.

— Поднимайся, Микки, — сказал отец. — Можешь не торопиться — горячей воды хватит.

Я быстро кивнула, прежде чем повернуться к лестнице и подняться наверх. Дойдя до ванной, я почувствовала разливающееся по всему телу облегчение. Я вошла и тут же начала снимать с себя одежду. Она все еще непривычно и странно ощущалась на теле, после проведенных трех лет нагой, почти на постоянной основе.

Стоя обнаженной, я подняла взгляд на зеркало и начала понимать причину всей шумихи вокруг меня.

Я была невысокого роста — сто шестьдесят пять сантиметров босиком, но, несмотря на это, обладала сексуальной привлекательностью.

Так мне обычно говорил хозяин.

Красивое солнышко…

У меня были светлые длинные волосы, вьющиеся ниже груди, и доходя до бедер. Зеленые глаза и розовые пухлые губы. Грудь упругая, а ноги длинные и стройные.

На бедре была татуировка — их метка. Она отличала меня от всех остальных. Штрихкод, показывающий мою ценность. Видимо, я многого стоила.

Веснушки на носу были напоминанием о палящем солнце в гнезде.

Песок под ногтями…

Кровь между ног…

Стряхнув с себя эти воспоминания, я включила воду в душе. Потребовалось несколько минут, чтобы вода нагрелась — как я и помнила.

Когда вода стала обжигающе горячей — настолько горячей, насколько мое тело могла выдержать — только тогда я встала под душ.

Запрокинув голову назад, я позволила воде полностью завладеть моим телом, и впервые с тех пор, как меня выписали из больницы, я почувствовала себя лучше и увереннее. Было странно осознавать, как сильно вода может влиять на меня, но эта мысль была временной, как и все во мне. Я больше ни о чем особо не думала.

Это было одновременно и моим падением, и моим спасением

Дверь в ванную резко распахнулась и тут же громко захлопнулась.

— Блять… — прорычал мужской голос, и я на мгновение замерла, прежде чем на автомате опуститься на колени, прислонив ладони к стене душевой и склонив голову.

И когда никто так и не подошел ко мне, я вспомнила: я больше не там.

Подняв голову, я повернулась в сторону и у меня перехватило дыхание, а тело замерло.

Кейд.

Он стоял перед закрытой дверью, облокотив голову на раму. Он выглядел поникшим, а плечи ссутулены.

Я снова опустилась на колени, теперь уже полностью завороженная, глядя на парня в ванной. Прошло три года и за это время тело Кейда потерпело кардинальные изменения. Он больше не был тем мальчиком. Он был мужчиной. Прекрасным мужчиной… Сломленный или нет, он был по-божески прекрасен.

Кейд тяжело вздохнул, и я, прищурив глаза, наблюдала, как он снимает футболку, обнажая свой подтянутый, плоский живот. Я молча рассматривала пять слов на ирландском, которые были вытатуированы на его грудной клетке:

«Да не ослабит Бог твою руку».

Его запах ударил в нос. Свежий воздух, лес, дезодорант, мыло… У меня напрочь сперло дыхание.

И когда он повернулся, я замерла.

Его взгляд был неотрывно прикован к моему лицу.

Он выглядел так, будто только что увидел призрака.

Я почувствовала себя ангелом.

— Черт возьми, Кенз… — прохрипел он, и его голос заставил что-то внутри меня затрепетать от волнения и сжаться. Его голос был глубже, чем я запомнила. Более хриплый. Теперь он звучал как мужчина.

Он пошатываясь подошел ко мне и упал на колени передо мной.

— Ты вернулась.

Что-то внутри меня дрогнуло при виде Кеда — что-то теплое и щекочущее, быстро разливающееся во мне.

Отдернув занавеску до конца, я снова опустилась на колени, но теперь уже перед мальчиком, чье лицо и сердце спасало меня на протяжении нескольких лет.

— Кейд. — я произнесла его и это слово будто само по себе имело вкус. Это было приятно. Голубые глаза Кейда обжигали синим пламенем. — Кейд…

Он смотрел на меня так пристально, что я была уверена, он может видеть меня насквозь. Видит, что творится у меня в голове — в моей полностью прогнившей душе.

— Мне так жаль, Кензи… —сказал он и я услышала, как его голос надорвался. — Что с тобой… — он замолчал и взялся за переносицу. — Нет, я должен был защитить тебя. Спасти. Остановить этих ублюдков.

— Мы были детьми, Кейд, — прохрипела я, чувствуя, как меня внезапно накрывает эмоциями. — Ты не мог остановить десятерых взрослых мужчин.

Винил ли он себя все эти годы? Он должен знать, что это не его вина…

Яростно качая головой, Кейд, пошатываясь вошел в душ и заключил меня в свои самые крепкие объятия.

— Три с половиной года, Кензи, — простонал Кейд. — Они забрали тебя у меня на три с половиной чертовых года.

Сначала я напряглась от прикосновений, но мое тело постепенно расслабилось, и когда я прижалась щекой к теплой коже его обнаженной груди, я позволила глазам закрыться и полностью обмякнуть в его объятиях.

— Я скучала по тебе, — прошептала я, позволяя себе полностью насладиться и прочувствовать этот момент. Я впитывала каждую деталь и чувства наших тел.

— Я думал о тебе каждый божий день, — сказал он, прежде чем поцеловать меня в макушку. — Не прошло ни дня, чтобы я не молился за тебя — или как сумасшедший не мечтал о тебе. Каждый чертов день, малышка.

Мы все стояли под струями горячей воды, и я чувствовала себя самой счастливой.

— Я так сильно скучала по тебе, Кейд, — выдавила я, и слезы тут же навернулись на глазах нас обоих. — Так сильно… ты так сильно был мне нужен…

Внезапно Кейд, как ошпаренный отстранился от меня и выскочил из душа. Его глаза были широко раскрыты, словно он что-то только что осознал.

— Господи, что я, черт возьми, делаю? Ты же, блин, голая!

Так вот что он только что понял.

— Пожалуйста, не стесняйся этого, — сказала я ему, поднимаясь на ноги. — Тысячи других видели меня такой…

Кейд боялся меня напугать, но я боялась только одного — никогда снова не почувствовать его прикосновения.

— Это что за черт? — Кейд указал на мое обнаженное бедро. — Кензи.

Его голос был грубым, даже сердитым, когда он подошел ближе, чтобы лучше рассмотреть мое тату. Он легонько провел подушечками пальцев по этому месту:

— Каким образом это оказалось на тебе?

— Это моя метка, — объяснила я, не отрывая внимательного взгляда от его лица. По неизвестной причине он выглядел расстроенным, и, по еще более извращенной причине, я почувствовала себя от этого счастливой.

— Мой штрихкод.

Он побледнел:

— Твой штрихкод?

— Да. В гнезде наши хозяева присваивали каждой из нас индивидуальную метку. Это отражало нашу ценность — и право собственности.

Кейд застонал и начал тереть руками лицо, морщась, словно от боли.

Двумя широкими шагами он вернулся в душ и притянул меня к себе. Казалось, он не мог решить, что дальше со мной делать.

— Что эти мужчины делали с тобой? — прошептал он.

Они научили меня трахаться, Кейд. И соглашаться на любого рода физические действие, независимо от того, насколько унизительными или эмоционально уничтожающими они были.

— Все, что бы они ни захотели.

Кейд обхватил мое лицо руками и посмотрел мне в глаза.

— Эти мужчины, они… — он запнулся и простонал, целуя меня в лоб, прежде чем закрыть глаза и прислониться лбом к моему. — Они насиловали тебя, Кензи?

— Да.

Но я научилась отделять разум от тела, и через некоторое время я научилась справляться с этим — даже получать от этого удовольствие.

— Все они и многие другие. — И когда эти мужчины трахали меня, я представляла, что это ты. — Прости меня, Кейд.

— Подожди, за что ты извиняешься? — Кейд покачал головой и уставился на меня так, будто у меня выросла лишняя голова.

Но что я могла ему на это ответить? Я не могла сказать ему, что не сопротивлялась. Я не могла рассказать ему о моментах, когда я представляла, что это он внутри меня, и получала от этого удовольствие. Кейд возненавидит меня — он будет считать, что я грязная.

Я грязная…

Я крепко зажмурила глаза, чтобы сдержать накатившие слезы.

— Ничего из этого не было твоей виной. Никогда. — голос Кейда был мягким, его руки нежными, а прикосновения ласковыми. — Тебя избили, Маккензи, — осквернили. — Он снова поцеловал меня в лоб, и на этот раз я вздрогнула от удовольствия. — Малышка, это мужчины должны сожалеть. Не ты. Ни за что.

— Я шлюха. — повторяла я снова и снова, пока слезы текли по моим щекам. — Я шлюха. — Я упала на колени, чувствуя усталость и отчаяние. — Я шлюха.

Кейд опустился на колени передо мной.

— Ты ангел. — поправил он меня, целуя места, где катились мои слезы.

— Я позволила им делать это со мной, Кейд, — всхлипнула я. Я чувствовала, будто плотина, что я так старательно возводила все это время, прорвалась. Я хотела довериться Кейду. Я ждала его… — Я не сопротивлялась. Я не говорила «нет». Я делала все, что мне приказывали.

— Ты выживала, Маккензи. — уговаривал он меня. — Это единственное, что ты делала. Ты не выбирала ничего из того, что с тобой случилось. Ты выбрала жить, Маккензи. Выжить, и я чертовски благодарен тебе за это.

— Таблетки…

— Эти таблетки спасли тебе жизнь, — быстро ответил он. — Без этих таблеток ты бы закончила, как те другие бедные девушки. Ты и сама это знаешь.

— Ты когда-нибудь жалел об этом? — спросила я, прижимаясь к нему всем телом. Он крепко прижал меня к себе, и я впервые почувствовала себя в полной безопасности.

— Когда-нибудь жалел о чем? — он поцеловал мои мокрые волосы.

— Обо мне. — я опустила голову. — О поцелуе.

Кейд напрягся, а я так и осталась, не смея пошевелиться, в его объятиях.

— Нет, — наконец ответил он. — Я никогда не жалел ни об одной секунде, проведенной с тобой, Кензи. Но есть кое-что, что ты должна знать…

— Маккензи, дорогая, ты в порядке? — дверь ванной распахнулась. — Ты здесь ужасно долго… О, Господи!

Шэрон стояла посреди ванной с ужасом на лице:

— Что ты творишь, Кейд? — она на мгновение посмотрела на меня, прежде чем снова переключить своей внимание на сына. — Полуголый, в душе, да еще и с Маккензи.

— Ничего я не творю, мама, — заверил ее Кейд, осторожно отпуская меня из своих объятий. — Я просто… мы были…

— Сейчас же выходи из душа, Кейд, — прошипела Шэрон, покраснев. — Прямо сейчас, или, клянусь, я за шкирку вытащу тебя оттуда.

Кейд неохотно отпустил меня и, тяжело вздохнув, вылез из душа.

— Ты не понимаешь, что делаешь, мам. — сказал он ей, прежде чем выйти из ванной.

Я неподвижно стояла на коленях в душевой, глядя на потрясенную Шэрон.

— Твой отец попросил меня проведать тебя, — надменно начала она. Шэрон стянула полотенце с крючка и накинула его мне на плечи. — Он так волнуется за тебя.

Я придерживала края полотенца и смотрела, как Шэрон выходит из комнаты, чтобы через несколько минут вернуться с небольшой стопкой чистой одежды.

— Я знаю, что ты пережила ужасные пытки, — сказала она, кладя вещи на закрытую крышку унитаза. — И я так рада и благодарна, что ты дома, Маккензи, правда.

Но…

— Но это реальный мир, милая, — смотря мне в глаза, сказала она. — И в этом реальном мире неприемлемо… принимать душ со своим сводным братом.

— Сводный брат, — медленно повторила я, обдумывая значение этого слова. — Кейд — мой…

— Да, — решительно сказала Шэрон. — Теперь Кейд твой сводный брат, и уж извини, но я больше не потерплю подобного между вами двумя. Это понятно?

— Что понятно? — я пыталась думать об этом в моменте, но ничего не складывалось в единую картину. — Он утешал меня, только и всего. — попыталась поспорить я, но она меня перебила.

— Он не должен делать это в душе, Маккензи, — сердито объясняла она. — Не тогда, когда ты полностью голая, а он наполовину. — Она тяжело вздохнула и повернулась в сторону двери. — Ну а что подумает бедняжка Эмили?

Кровь застыла в жилах.

— Что за Эмили?

— Ты ведь помнишь Эмили, не так ли? Эмили Макаллистер. — Шэрон открыла дверь и вышла в коридор. — Эмили — девушка Кейда, и я очень сомневаюсь, что она обрадуется, если узнает, что произошло здесь сегодня вечером.

Шэрон прикрыла за собой дверь, и я снова осталась одна. В компании лишь своих воспоминаний и нахлынувшего приступа ревности, который грозил вот-вот задушить меня.

Поднявшись на ноги, я вышла из душа и посмотрела на свое отражение в зеркале. Последние три года я мечтала о Кейде — используя его образ, чтобы сохранить рассудок.

Остаться в живых…

Он был единственным, за что я держалась, пока эти мужчины лишали меня остатков достоинства.

Это причиняло боль.

Это причиняло боль сильнее, чем многое из того, что я успела пережить.

Мысль о Кейде с Эмили причиняла мне физическую боль.

Он должен был быть моим.

Но он встречался с Эмили.

Эмили Макаллистер.