Маккензи

5 февраля 2006

Моя жизнь изменилась, когда мне было пятнадцать.

Один миг. Один ничтожный день в масштабах вселенной — и он изменил направление моего будущего, отравил мое представление о людях и похоронил каждую надежду, мечту и желание, что у меня когда-либо были.

Все, что было до того мгновения, стало неважным. Все, что было после, казалось бессмысленным.

Меня полностью уничтожили за время, которое требуется, чтобы вынести мусор. За время, которое требуется, чтобы чиркнуть спичкой и разжечь пламя. Сломали и сломили. Осквернили настолько, что чувствовала себя сплошной грязной гнилью. Это не исправить.

У меня не было целей, потому что не было надежды. Надежда — смертельная штука для таких, как я. Она сводит с ума. Верить, что «все станет лучше», — бессмысленно. Гораздо разумнее принять ту участь, что тебе выпала…

На прошлой неделе мой психотерапевт спросила меня о планах на будущее. Но, о каком будущем вообще может идти речь? Я мертва. Но вместо этого я сочинила радужную сказку про колледж и внеклассные занятия — потому что я не дура и прекрасно осведомлена, что бывает с такими девушками, как я.

Таких либо сажают на вечный курс таблеток, либо запирают. Ни того, ни другого я не хотела, поэтому терпела, когда совесть называла лгуньей. Ложь спала мне жизнь все эти годы. Ложь спасала меня в гнезде. Умение лгать самой себе — очень ценный навык. В моем случае — способ выжить.

Последние три месяца в клинике Святого Марка стали одними из самых одиноких в моей жизни. Я была одинока — отчаянно одинока — а шесть часов в день, когда мне пытались вбить в голову три года школьной программы, ничуть не помогали. Я хотела чьего-то присутствия, но, как оказалось, это считалось неадекватным желанием. Я постоянно пыталась заполнить пустоту внутри — эту тьму, — потому что учебники уж точно не справлялись.

Согласно статистике, такая девушка, как я, должна бояться любого физического контакта. Должна сторониться мужчин, вздрагивать от прикосновений. Но, как я уже говорила, я сломана, поэтому со мной все работает наоборот.

Я была сломана, потому что по-прежнему отчаянно жаждала физического.

Я пыталась объяснить это Анне, своему терапевту — то, что чувствую, эти импульсы, — но она сказала, что я просто пока что нахожусь в шоке. Медсестры считали, что у меня посттравматическое расстройство. Нет. Я знала, что нет. Я знала, что со мной не так — и это было хуже. У меня была ломка…

Все с той ночи, когда меня спасли, оставалось туманным. Я чувствовала онемение.

Снаружи — пустота.

Внутри — смерть.

Врачи говорили, что теперь я свободна. Полицейские сообщили, что хозяин мертв. Его настоящее имя было Эмануэль Топанга. Он «подготавливал» девочек перед тем, как их отправляли работать в гнездо. Я же была его наградой…

Но хозяин не был главным, даже близко не был. Он был лишь мелкой рыбешкой в огромном море коррупции и преступлений.

Детектив Берк сказал, что гнездо уничтожено, а мужчины арестованы. Там нашли еще тринадцать девочек.

Все — в клетках.

Все — на грани смерти.

Ханна тоже была среди них. Теперь ее лечили от обезвоживания организма, хламидиоза и воспаления органов малого таза. Сейчас с ней все в порядке. Три недели назад она вернулась к семье.

А я все еще здесь.

Берк сказал, что мне больше нечего бояться — я в безопасности. Но я не чувствовала ни безопасности, ни облегчения. Я не чувствовала ничего. Потому что их слова ничего не меняли и не отменяли факта произошедшего. Смерть, боль, секс и жестокость — вот чем я жила последние три года.

Врачи по-прежнему не разрешали мне увидеться с Кейдом. Единственного человека, которого я хотела видеть. Единственное, о чем я просила — и даже в этом мне отказывали. Надо отдать должное Анне — она была на моей стороне. Она считала, что встреча с Кейдом пойдет мне на пользу. Но ее начальство боялось, что он станет моим триггером.

По мнению психиатров, занимавшихся моим лечением, «ненормально представлять своего лучшего друга, занимающегося с тобой любовью, пока тебя насилуют». По-моему, ненормально — это когда тебя насилуют.

— Как ты себя чувствуешь, Маккензи? — спросила Анна. Она коснулась волос и неловко улыбнулась. — Ну как, не перебор?

Анна обновила прическу; ее и так выбеленные светлые волосы сияли еще ярче обычного.

— На десять лет моложе, — сказала я, хотя лично мне не зашло. Ей не следовало стремиться быть самой светлой блондинкой из всех. Ей бы благодарить Бога за то, что она родилась рыжей.

Она довольно улыбнулась, а я откинулась на кресле — одна рука на подлокотнике, другая на коленях.

— Как прошла твоя крайняя групповая терапия?

Ужасно. Отвратительно. Я ненавидела это. Я чертовски ненавидела, что меня ежедневно разбирали по косточкам социальные работники и психиатры, которые думают, что знают меня. Ничего они не знают. Как вы можете понять меня? Как прочувствовать ту боль, которую я ношу? Не можете. Никто не может. И никогда не сможет.

— Хорошо.

— А что насчет Эмануэля Топанга? — спросила она. — Ты понимаешь, что он манипулировал тобой? Что это никогда не было твоим выбором?

Я не ненавидела хозяина — и это, видимо, тоже считалось ненормальным. Он был злом. Самым настоящим чудовищем. Я это знала. Но врачи не понимала одного: хозяин защищал меня от остальных. Он держал меня подальше от остальных. Он держал меня подальше от камеры содержания. Он следил, чтобы я была чистой и здоровой — в отличие от других девочек. Их хозяева о них так не заботились…

— Понимаю.

— А твой отец? Как проходят ваши семейные сессии с Митчем?

Папа не мог смотреть мне в глаза. Он знал, что те мужчины делали со мной. Знал, что я позволяла им это.

— Мы стараемся.

— А что с твоими перепадами настроения? — продолжила она. — Как ты себя чувствуешь после нашей прошлой встречи?

— Прекрасно, — сказала я с улыбкой. — Лучше не бывает.

— То есть ты настроена позитивно?

О, да, но я была бы куда «позитивнее», если бы вы выписали меня из этого гребаного заключения. Три года я провела прикованной к кровати, а потом меня «освободили» — и заперли в психиатрической лечебнице.

— Намного позитивнее.

— Что ж, тогда у меня для тебя хорошие новости, — сказала она. — Я одобряю твою выписку. Завтра твой папа может забрать тебя домой.

— Замечательно.

Три месяца. Анна считала, что трех месяцев терапии достаточно, чтобы «починить» меня. Стереть воспоминания. Убрать боль.

Это лишь показывало, как мало она понимала.