В конце минувшей осени я побывал в одном пионерском отряде. Ребята как раз возвратились с экскурсии. В течение получаса комната пионеров гудела веселым, молодым гомоном. Если бы кому-нибудь пришла тогда мысль записать все их рассказы на магнитофонную ленту, они могли бы занять почетное место в любой фонотеке, как дополнение к книге «Тысяча и одна ночь».
В общем гуле я различил и голоса тех двух ребят, о которых шла речь в письме, полученном мною спустя некоторое время от пионервожатого.
«Товарищ редактор, может быть, вы еще помните пионеров Во́йку и Дине́ску? Тех двух учеников, которые сидели у самого окошка? Они вам еще рассказали, что с ними случилось во время экскурсии, — историю нескольких старинных монет…»
Еще бы! Конечно, помню. Не ручаюсь, что я узнал бы этих ребят в лицо, но голоса их до сих пор звучат у меня в ушах.
Мальчики эти сидели у окна. Один — высокий, худой, как испанский идальго, а второй — коренастый, пухлый, точь-в-точь Санчо Панса.
Они рассказывали об экскурсии пионерского отряда к Стене Турка и об истории трех монет…
С тех пор прошел почти год, и вот вожатый снова приглашает меня посетить этот отряд. «Непременно приезжайте. Увидите кое-что интересное», — такими словами кончал он свое письмо.
Ну, раз просят, я сразу же и выехал. И по дороге воскресил в памяти тот случай, о котором упоминалось в письме…
Экскурсия уже приближалась к концу. Отряд собрался вокруг горниста, который изо всех сил трубил сбор, тщетно пытаясь заглушить ребячий крик. Несколько пионеров старались ему помочь и, приложив ладони рупором ко рту, орали:
— Сбор! Э-ге-ге-гей! Все на сбор!
— Если вы будете так вопить, никто не услышит горна! — рассердился горнист и тут же вытащил из-за пазухи сливу, которую быстро отправил в рот.
— Горна все равно не слышно. Наверно, в мундштук попала сливовая косточка, — поддразнивал его кто-то.
— Злишься, что я тебя не угостил?
— Чем, горном?
— Нет, сливами.
— Хватит ссориться! — вмешался председатель отряда. — Все уже в сборе?
— Войку нет, — раздался чей-то голос.
Председатель отряда пожал плечами.
— Так и знал! — проворчал он. — Наверно, набрел на лужайку со щавелем.
— Он придет, как только стемнеет: спутает щавель с вороньим луком.
Все рассмеялись. Слабость коротышки-колобка к щавелю была всем хорошо известна. Ребята уж построились в колонну, как вдруг кто-то объявил:
— А Динеску тоже нет!
— Наверно, прилип намертво к Стене Турка.
Предположение вполне обоснованное. Динеску был председатель пионерского исторического кружка. Это он подал идею организовать экскурсию в Но́вач, где была старинная крепость. Уговаривал до тех пор, пока эту экскурсию не включили в план: «Мы обязательно должны осмотреть крепость, — убеждал он, — это совсем недалеко, всего двенадцать километров. Попросим, чтобы нас отвез туда заводской автобус, наши шефы не откажут. Один из крепостных валов полностью сохранился… А ведь турки трижды штурмовали крепость. До сих пор еще видны следы чугунных ядер…»
— Они скоро придут, — уверяли ребята. — У Динеску есть часы.
— Давайте поищем их в крепости, — предложил председатель отряда. — Если их там нет — значит, они пошли по направлению к шоссе.
Действительно пропавшие ребята были в крепости. Они отыскали там три заржавевшие монетки и сейчас, вооружившись палками, молча рылись в земле. Вдруг Войку распрямился и скорчил гримасу, которая красноречиво свидетельствовала о том, что ему это занятие надоело:
— Пошли, Динеску… я проголодался.
— А разве у тебя не осталось больше щавеля?
— Осталось немного, но от него мне еще больше есть хочется.
Динеску продолжал рыться в земле. Он взглянул на часы и, не прекращая работы, сказал:
— Не волнуйся. Сейчас только половина пятого. К пяти мы выйдем на шоссе. В автобусе мой вещевой мешок. У меня там слоеные пирожки с колбасой и биточки еще остались.
— Биточки… — мечтательно повторил толстяк, вглядываясь в даль, туда, где пролегало шоссе.
Он нехотя принялся снова скрести землю, а Динеску опустился на колени и вытаскивал полные пригоршни камешков.
— Ты что, Войку, картошку пропалываешь, что ли?
Тот вздохнул.
— Ох, картошка!.. Я ее больше всего люблю! В особенности молодую. Она мелкая-мелкая, совсем как эти камешки, и поджаренная в масле. Честное пионерское, я могу съесть за один присест две полные тарелки… То есть мог бы, — грустно поправился он.
— Да не думай ты о картошке! — перебил его Динеску, но, заметив, какая несчастная физиономия у приятеля, посмотрел на часы и уже серьезно добавил: — Через пять минут закончим.
— Который час?
— Половина пятого.
Войку испуганно вскочил на ноги.
— Не может быть! Ведь в половине пятого мы разговаривали о биточках. Твои часы стоят.
— Верно. Они остановились! — спокойно подтвердил Динеску, продолжая разрыхлять землю.
— Я так и знал, — проворчал толстяк. — Я и без часов чувствую время. Когда пора обедать, меня никто не обманет. — Он вдруг отбросил в сторону палку и в отчаянии воскликнул: — Динеску! Они уехали! Ребята в автобусе, а там твой вещевой мешок!
Но Динеску его не слушал. Он вцепился в какой-то кожаный ремешок, выглянувший из ямки, и изо всех сил тянул его к себе.
— Да помоги мне! Берись за ремешок! Раз-два! Взяли!
Потянули. Из-под камней, из разрыхленной земли, с треском выползла какая-то рвань.
— Это постол, — сказал Войку.
— Да, в самом деле постол!
— Эх ты, археолог, курам на смех! Я сразу догадался, что это постол.
— А как ты узнал?
— «Как, как»! По запаху! — вспыхнул толстяк. Он почти плакал. — Ой, до чего есть хочется! Мама сейчас как раз накрывает на стол. Расставляет тарелки… Нарезает хлеб… Знаешь булочную на нашем углу? Эх, как там вкусно пахнет, когда разгружают хлеб! Не перебивай меня, Динеску! Пахнет знаешь чем? Как тебе сказать? — Закрыв глаза, он подыскивал подходящее слово, но тут же испуганно воскликнул: — Пахнет дождем! На меня капнуло. Только этого нам не хватало!
Мальчики укрылись поблизости под стеной какой-то хижины. Они были там не одни. В дверях хижины стоял молодой человек. Он посторонился, освобождая место друзьям.
— Мне казалось, что тут было побольше ребят! — удивленно сказал он.
— Да. Но они уехали, а мы опоздали. Мы нашли три монеты, а потом еще раскопали… постол.
— Думали, что это кожаный кошелек Сина́н-паши, — пробормотал Войку. — Да, роскошный мы раздобыли кошелек!
— А что за монеты вы отыскали? — заинтересовался их новый знакомый.
— Какие-то ржавые железки, — в сердцах огрызнулся Войку.
Динеску вытащил из кармана носовой платок и развязал узел. В ладонь молодого человека с легким звоном упали три монетки.
— Интересно! — воскликнул тот. — Весьма интересно! — Он старательно протер пальцами самую большую из монет и вытащил из кармана увеличительное стекло. — Это ирмили́к, очень редкая турецкая монета. Позолоченное серебро… — пробормотал он и, продолжая внимательно рассматривать ее, добавил: — А ну, пошарь у меня в вещевом мешке, там лежит резинка, где-то под шпиком, кажется.
— Где, где? — воскликнул Войку и кинулся к вещевому мешку.
— Спасибо, не надо. Я нашел у себя в кармане.
— Нашли шпик?
— Нет, резинку… Вы видите на монете полумесяц? И надпись прекрасно сохранилась: «Сулейман, султан султанов тысяча пятьсот двадцать два…» Очень ценная и редкая монета. Такой нет даже в областном музее… Нет у них ирмилика шестнадцатого века…
— Вот и хорошо! Мы подарим ее музею. Правда, Войку? А это что такое?
Молодой человек тщательно, не торопясь, почистил и вторую монетку.
— Тоже интересная… С зубцами. И довольно редкая. И это турецкая монета — бронзовый ишили́к. В областном музее есть несколько таких монет, даже более старинных, но в городском нет ни одной. У них там выставлены лишь восковые слепки. Это все, чем они располагают.
— Слышишь, Бойку? — обрадовался Динеску. — Мы ее подарим городскому музею. Ну, а самая маленькая монетка? Это турецкая пара, не так ли?
— Правильно. Таких очень много. Их еще называют «махму́дками», по имени султана Махмуда-Мохамеда.
— Это ничего, что наша монетка покрыта ржавчиной и чуть позеленела, мы ее как следует почистим и подарим школьному музею! — обрадовался Динеску.
— Правильно сделаете! — одобрил молодой человек. — Я учитель из этого села. У нас тоже есть музей. Мы там открыли и отдел нумизматики. Вы, конечно, знаете, что так называется наука о древних монетах. У нас выставлены римские сестерции, греческие драхмы, талеры, зло́тые, кроны… Может, обменяемся с вами, а?
— Трудновато… — улыбнулся Динеску.
— Почему? Вы расширите свою коллекцию. Значит, так: вы нам отдадите «махмудку»…
— Это невозможно! — покраснев, перебил его Динеску. — Если мы вам отдадим «махмудку», то… как бы вам объяснить… мы в школе останемся совсем без коллекции. Ведь как раз этой монетой мы положим ей начало…
Дождь прекратился. Небо прояснилось, и заходящее солнце позолотило старые стены крепости.
— Видишь, видишь! Это настоящий клад! Сокровище! — ликовал Динеску, прыгая на одной ноге и звеня монетками. — Ну как, все еще жалеешь, что пошел со мной?
Но Войку ничто не радовало. Он уныло плелся позади, ворча:
— Лучше бы мы остались там с учителем. Или по крайней мере обменялись с ним…
— Отдать ему «махмудку»? А что бы мы получили взамен?
— Шпик… — упавшим голосом пробормотал Войку.
— Ты что? Совсем спятил?
— Нет. Я просто голоден!
Его искренность не вызывала ни малейшего сомнения. Динеску стало жаль товарища, и он принялся подбадривать его, не переставая звенеть монетками:
— Держись, дружище! Через два часа мы будем дома. А там сразу же сядем за стол, и тогда…
— Говори, говори, Динеску. Если бы ты только знал, как мне приятно это слушать. Так, значит, мы садимся за стол… и что тогда?
— Ах, да! И тогда… мы напишем письмо в областной музей: «Посылаем вам вот этот ирмилик. Просим занести его в списки музея в отдел «подарков». Просим написать, что монета подарена пионерами Войку и Динеску». Что, здорово звучит? — радовался Динеску.
— Ну, а после этого?
— После этого напишем еще одно письмо в городской музей: «Посылаем вам ишилик… Монета подарена пионерами Войку и Динеску».
— Ну, а после? — не в силах больше сдерживаться заорал Войку.
— После этого мы выйдем из-за стола…
— Большое спасибо!
— …и отнесем «махмудку» в наш школьный музей. Я прямо так и вижу, — мечтательно продолжал Динеску, — обитую красным бархатом витрину в нашем музее, вижу, как рядом с этой заржавленной «махмудкой» каждый год будут укладывать в ряд другие монеты. Может, они будут крупнее, более ценные и старые, одни серебряные, другие золотые… А почему бы и нет? Но первый камень заложили мы, мы с тобой, Войку! Понимаешь ты это?
Но Войку не в состоянии был лететь за своим другом на крыльях мечты. Он еле-еле тащил ноги по земле.
— А что мы сейчас делать будем? Спустимся под гору?
— Конечно. Потом перевалим через холм. Что это ты все сворачиваешь к шоссе?
Войку ответил не сразу. Он печально погрыз стебелек овса, вздохнул и негромко сказал:
— Там недалеко ларек, в нем продаются булочки. Ты разве не голоден?
— Голоден!
— Я подумал, может, купим там булочку или бублик.
— Хорошо бы! А деньги у тебя есть?
— У меня нет! — горестно вздохнул коротышка. — А у тебя?
— Тоже нет.
— Что же делать?
— Очень просто.
— Правда? — внезапно оживился Войку. — Я тоже об этом подумал. Продадим кому-нибудь одну из монет.
Динеску быстро зашагал вперед, сердито бормоча:
— Еще чего выдумал! Пошли! Через два часа будем дома!
Некоторое время они шли по шоссе молча, один за другим. Постепенно темнело. Даже не глядя на часы, Динеску понимал, что уже больше пяти. Что ж в этом страшного? Через час они доберутся до города. Возможно, даже раньше, если их подбросит какая-нибудь повозка. Но, как назло, все повозки ехали в противоположную сторону. Они дошли до очередного километрового столбика.
— Шестой километр! — обрадовался Динеску. — Мы прошли уже половину пути.
Войку ничего не ответил.
«Наверно, примирился с мыслью, что не будем продавать монетки, — подумал Динеску, весело шагая. — Все устроилось как нельзя лучше — областной музей, городской и школьный. Стоит ли все портить ради бублика?»
Но тут его как раз окликнул Войку. Он присел на дорожный столбик.
— Динеску, у меня нет больше сил…
— Что ж делать?
— Я хорошо знаю, как бы это сказать, все торговые точки этих мест. Вот здесь, сразу за поворотом шоссе, кооперативная лавка деревни Филипе́шть. Давай продадим там ирмилик!..
— Ты опять за свое!
— Ну, не хочешь эту монету, продай ишилик или «махмудку». Тоже не хочешь?
Динеску молчал. Не слезая со столбика, Войку принялся жалобно скулить:
— Что же мне, выходит, с голоду подыхать? Хорош друг! Для чего ж я тебя выручаю всю свою жизнь? Ты, видно, забыл, как я помогал тебе отбиться от собак на нашей улице! Забыл, как третьего дня ты повис на заборе, как наколотый жук, и я тебе помог слезть? А тебе и дела нет, что я есть хочу! Молчишь? Ладно! — И Войку решительно соскочил на землю. — Ты забыл еще одну вещь: ведь монеты мы нашли вместе. Значит, половина принадлежит мне. Так вот: я продам свою часть! Понятно? — Он подошел вплотную к Динеску и протянул руку: — Я не милостыни прошу, а требую своей доли.
Динеску резко повернулся на каблуках:
— Хорошо, я отдам «махмудку».
— Ты мне даешь ее?
— Нет, я сам ее продам. После дождичка в четверг.
— Ты что-то сказал?
— Ничего. Гляди, кто-то идет.
Действительно, по обочине шоссе шел какой-то мальчишка. Он вежливо поздоровался с ребятами, но не успел отойти, как услышал, что его окликнули:
— Эй, малец! Да, да, я с тобой говорю! Ты знаешь, что это за штука… нумизматика? А?
— Не, не знаю… — неуверенно ответил мальчик.
— Ну и ну! В каком ты классе? — насмешливо спросил Динеску.
— В четвертом.
— В четвертом и не знаешь, что такое нумизматика?
— Слушай, да продавай ты наконец! — оборвал его Войку, потянув за рукав.
— Ладно. А ты что, обиделся, малый? Говори, хочешь купить у нас денежку?
Мальчик отступил поближе к канаве.
— Купить денежку? — заикаясь, переспросил он. Было ясно, что он не на шутку испугался.
— Да. Вот эту! — И Динеску сунул ему под нос «махмудку». — Это вроде одной леи. То есть это меньше леи, но я тебе ее продам за пять лей.
«Покупатель» съежился, вытаращил глаза, словно увидел сумасшедших. Динеску даже стало его жаль. Он был рад, что сделка не состоялась, и сказал ласковым голосом:
— Дорого, да? Я так и думал… Ступай, ступай, паренек, спокойной ночи!
Мальчик поспешно исчез. Динеску как ни в чем не бывало сунул монету в карман и повернулся к Войку.
— Не хочет. Что поделаешь! Не могу же я совать ему монету насильно.
— Ты что, издеваешься надо мной? Как же он может ее купить, если ты орешь на него, точно бешеный? Надо было уговорить его: «Мол, посмотри, мальчик, эта монетка из сокровищницы султана султанов, шаха шахов, царя царей Сулеймана, сына Баязета…»
— Да это же совсем другой султан. Союзник короля Франциска Первого в войне против Карла Пятого.
— Ага! Значит, знаешь, что надо было говорить? Так вот, послушай, Динеску, мы уже прошли Филипешть… И если ты не продашь монеты до Бабе́нь…
— А что там, в Бабень?
— Даже не могу выговорить. У меня слова застревают в глотке.
— Но все-таки, что там?
— Там четвертый километр.
— Ну и что, если четвертый километр?
— А там… там… продают горячие пончики, кипящие в масле. Горячие пончики!
Перед таким доводом не мог устоять даже сам Динеску. Он шагал по правой стороне шоссе, а Войку плелся по левой. Но обоим казалось, что посредине — горячие, румяные пончики, потрескивающие в кипящем масле. Большие, огромные пончики. Даже Динеску чувствовал, что по сравнению с ними монетки, которые он поглаживал в кармане, совсем маленькие и холодные. В конце концов, они продадут одну-единственную монетку. Все равно их находка останется очень ценной. Что поделаешь? Так уж суждено. А иначе… Нет, против такого соблазна, как пончики, долго бороться нельзя. Еще километр, пожалуй, можно продержаться, ну, а больше — нет, невозможно.
— Динеску, поклянись, что ты не будешь вмешиваться! — раздался голос Войку.
— А с чего это мне клясться?
— Потому что нас нагоняет телега.
Ребята замахали руками, и возчик придержал лошадей.
— Куда вы едете, дядюшка?
— В Бабень. Можете тоже подсесть… Что это вы так поздно?
Возчик был человек немолодой. В левой руке он держал вожжи, а в правой — круг колбасы, от которого то и дело аппетитно откусывал. Ребята переглянулись, глотая слюнки. Они жадно принюхивались, толкая друг друга коленками:
— Охотничья колбаса…
— Кабанос[1].
— Откуда вы идете? — поинтересовался возчик, снова набив рот колбасой.
— Были на экскурсии у Стены Турка.
— Красиво там… очень красиво! — пробормотал возчик, не переставая уписывать за обе щеки.
Ребятами овладела какая-то странная слабость, в которой стыдно было признаться. Даже говорить не хотелось. Войку, с трудом дождавшись, пока их собеседник проглотит очередной кусок, спросил:
— Товарищ, а это правда, что в Бабень есть ларек и там продают пончики?
— Правильно, там торгует дед Коста́ке, а уж он такие пончики жарит, что пальчики оближешь!
Возчик даже не успел докончить фразу — Войку слабым голосом перебил его:
— А вы знаете, товарищ, мы нашли клад!
Возчик продолжал молча жевать.
— Кабанос! — еле слышно прошептал Динеску.
— Кабанос! — отозвался Войку и горячо продолжал: — Так вот, товарищ, история нам говорит, что, начиная от римско-датских войн, которые имели место в сто первом — сто втором и сто пятом — сто шестом годах нашей эры…
— Ты ближе к делу, не забирайся так далеко, — шепнул Динеску.
— А ты не вмешивайся! Ты поклялся… Вы, наверно, слыхали о наших князьях и военачальниках, таких, как Дже́лу… Глад… Менумору́т…
— Да ты переходи к Баязету, — снова толкнул его Динеску.
Но Войку пропустил этот совет мимо ушей. Он не сводил глаз с куска колбасы, который возчик все еще держал в руке, и громко сказал, почти крикнул:
— Кто из нас не видел старинных замков, крепостных стен, древних монет? — Он вдруг осекся и потом растерянно пролепетал: — Извините, это у вас кабанос? Мы побились об заклад с моим другом… Да, значит, на чем я остановился? На монетах! Они являются для всех предметом гордости… Так вот, мы вам предлагаем такой предмет гордости… Эта монета называется ирмилик. Позолоченное серебро. Поглядите только!
Возчик тем временем доел колбасу. Он перекинул вожжи через плечо и принялся внимательно рассматривать монету.
— Н-да… Сколько же она может стоить?
— Такой монете цены нет! — напыщенно воскликнул Войку и торопливо подсчитал в уме: «Два пончика это три леи, два кренделя — две, всего — пять лей». — Пять лей! — объявил он.
— Монета красивая. Так и быть, куплю ее. Вот вам деньги, — согласился возчик, вытаскивая голубую бумажку.
Но ребята почему-то медлили. Они смущенно ерзали, будто стыдясь друг друга, и не отрывали глаз от своего ирмилика. Но разве теперь он все еще принадлежал им?
— Нет, лучше вы не покупайте эту монету, — смущенно пробормотал Войку. — Она какая-то щербатая.
Он быстро выхватил ирмилик из рук возчика и спрятал его в карман, торопливо пояснив:
— Понимаете, для областного музея она вполне годится, но для вас… Погодите, у нас есть еще кое-что. Правда, та монета бронзовая, но какое это имеет значение? Очень редкая и ценная! Настоящий ишилик времен Мохамеда. И стоит всего четыре леи.
— Ладно. Эта монета мне тоже по душе! — сказал возчик, поглаживая ее пальцами.
Войку показалось, что его хлестнули крапивой по лицу. Нет, ишилик тоже никак нельзя отдавать. Лицо его покраснело, на глаза навернулись слезы, и он умоляющим голосом залепетал:
— Да-да, но у нее, знаете ли, один недостаток… Теперь незаметно, потому что темновато… Именно поэтому… как вам объяснить… вы бы не могли… не покупать ее? Мы вас очень просим. Мы подарим эту монетку городскому музею…
— Да-да, не забирайте ее! — вмешался и Динеску. — Если хотите, купите вот эту «махмудку». Она старая, но в полном порядке да и обойдется вам дешевле — всего три леи!
— Динеску, мы уже доехали до ларька с пончиками. Отдавай монету, — раздался жалобный голос Войку. — Эх, будь что будет!
— Ну что ж! — согласился возчик и взял монетку. — Получайте деньги. А теперь я вас оставляю. У меня здесь кое-какие дела. Но, если передумаете, — добавил он, улыбнувшись, — то через четверть часа я снова буду здесь проезжать.
Ребята молча стояли у ларька, нерешительно тыча деревянной палочкой в пончики. Наконец Войку нарушил молчание:
— Чего же ты не ешь? Остынет ведь! Горячий пончик намного вкуснее.
— Да ведь ты сам не ешь!
— Мне что-то не хочется.
— Я тоже не голоден.
Аромат горячего масла кружил голову ребятам, они опустились на стулья.
— Знаешь, Динеску, я лучше упаду в обморок от голода, но есть не стану. Прошу тебя, не ешь, пожалуйста.
— Я хотел тебе сказать то же самое! — воскликнул Динеску, вскакивая на ноги.
— Мы его дождемся и вежливо попросим, пусть сам съест эти пончики и отдаст нам монету… Мы же должны отнести ее в школьный музей.
— А захочет он?
И тут раздался голос возчика. Он остановил лошадей и, не слезая с козел, крикнул ребятам:
— Ну как, еще не поели?
Ребята бросились к нему, держа пончики на палочках.
— Нет. Съешьте их, пожалуйста, сами. А нам… нам верните монетку… Они румяные, горячие… может, у вас дома дети… ох, и обрадуются же они! — тараторил Динеску, заметив, что возчик колеблется. — Я вам дам сверх того на память еще вот этот значок.
— А я записную книжку с календарем. И, главное, пончики. Только верните нам монетку. Понимаете, ирмилик мы отнесем в областной музей. Он тысяча пятьсот двадцать второго года, единственный экземпляр…
— А ишилик мы отдадим в городской музей, это тоже единственный экземпляр.
— И «махмудка» — единственный экземпляр. Она необходима для нашего школьного музея.
Возчик слез с козел. Он переводил взгляд с одного мальчика на другого, а они совали ему под нос румяные пончики.
— Зачем же вы мне ее продали?
— Мы отстали от своих и…
— …и очень проголодались.
Возчик сочувственно посмотрел на ребят.
— Гм! Так. Значит, вот из-за чего вы решились продать монету? Ну тогда оставьте себе пончики, а я в придачу к ним дам еще две сосиски.
— Не надо, верните нам монетку! — взмолились в один голос ребята.
Возчик что-то прикинул в уме.
— А если я вас отвезу на телеге в город? Согласны?
— Не надо. Мы пойдем пешком.
— Если вы не хотите пончиков, дайте нам ваш адрес, и мы вам пришлем три леи по почте…
Возчик рассмеялся:
— Ну уж нет! Лучше вы мне дайте свой адрес, и я отвезу вас домой. Не бойтесь, денег я с вас не потребую.
Я пришел в школу и заглянул в музей. Под лампочкой, ввинченной в стену, сверкала витрина с монетами. Там лежали десятки монет. Но мой взор приковала одна из них — маленькая, позеленевшая, без зубцов. Она была первой в коллекции, лежала на кусочке красного бархата, и подпись под ней была необычная. Но мне-то все было ясно… На ярлыке было выведено тушью: «Подарено возчиком».