ПОПЫТКИ В РЕГБИ И ПРОПАВШИЕ ОТЦЫ

Хьюи

30 октября 1995 года

— Где гибс? — спросил я, войдя на кухню после матча по регби среди игроков до 10 лет в понедельник вечером.

— Наверху с Клэр, — ответила мама, балансируя на стуле и пытаясь прикрепить пиньяту к потолку — то, что всегда делал папа. — Как прошёл матч?

— Мы выиграли, тридцать пять : шесть, — бросил я свою сумку у двери. — Я занёс попытку и забил десять очков после. — Молодец, — похвалила меня она, улыбаясь через плечо. — Ты поблагодарил маму Патрика за то, что она подвезла тебя домой? — Да, мама, я всегда благодарю Мэри, — ответил я, стараясь скрыть горечь в голосе, но внутри меня было трудно с этим справиться. — Папа сказал, что придёт на этот матч.

Мама тяжело вздохнула. — Хью.

— Он сказал, что встанет с кровати и придёт, — повторил я с жёстким тоном. — Вся причина, почему я играю в регби, — потому что он этого хотел.

— Хью, дорогой, я знаю, тебе тяжело, но твой отец сейчас в трудном положении.

— У всех нас трудности, мама, — возразил я, не желая прощать его за отсутствие. — Джо был отцом Гибси, Бет — его младшей сестрой, а ты не видишь, чтобы он лежал в кровати пять месяцев, правда? — Твой отец хороший человек. — Она повторила слова, которые говорила с тех пор, как он нас покинул. — Он любит нас больше, чем мальчик твоего возраста может понять, но он переживает утрату, и нам нужно это понять.

— Я тоже переживаю, — задыхаясь, сказал я. — Клэр тоже. Ты тоже.

Почему же его горе важнее нашего?

— Оно не важнее, но твоему отцу поставили диагноз — тяжёлая депрессия и посттравматическое стрессовое расстройство, дорогой. Я знаю, это всего лишь слова для тебя, но он не может просто так взять и вылечиться.

— Почему нет? — потребовал я, чувствуя, как меня пробирает боль от того, что человек, которым я восхищался, просто ушёл из моей жизни.

— Просто скажи ему, что он должен встать.

— Просто потому, что ты не видишь болезнь отца, не значит, что она не заслуживает сочувствия, — ответила она с жёсткостью в голосе. — Я понимаю, что тебе сейчас тяжело, всем нам тяжело, но это не даёт тебе права плохо говорить о своей собственной крови, и я не потерплю ни слова плохого о твоём отце. Понял?

— Ясно, — пробормотал я, понимая, что сейчас время сдаться. Моя мама боготворила отца и всегда становилась на его сторону. Я думал, что папа так же обо мне, но этот год раскрыл много горьких истин. — Молодец, — сказала мама одобрительно. — А теперь что скажешь про мою работу?

— Выглядит здорово. — Я скрестил руки на груди, прислонился к кухонному острову и тяжело вздохнул. Вся кухня была украшена разнообразными страшилками, призраками, тыквами и шариками. — Но ты же знаешь, что в этом году я не устраиваю вечеринку.

— А, да, устраиваешь.

— Нет, мама, не устраиваю. Я никому из ребят приглашения не раздавал.

— Ну, тогда хорошо, что у твоей мамы есть номера телефонов этих ребят, да?

— Скажи, что ты этого не сделала, — я почти умолял, почти жаловался. — Пожалуйста, скажи, что не звонила.

— Конечно, звонила, малыш, — весело ответила она с высоты стула, довольная собой. — Ребята придут завтра в два, как и на каждый Хэллоуин с тех пор, как тебя хирургическим путём достали из моей утробы.

— Спасибо за это, — сухо сказал я, направляясь к столу. — Просто чудесный образ.

— Радуйся, что тебе только предстоит это представить, а не пережить, — засмеялась она. — А теперь взбодрись, потому что завтра у нас будет грандиозный праздник.

— Нечего праздновать, — пробормотал я, плюхаясь на стул. — Извини? — она сделала вид, что возмущена. — Как насчёт дня рождения моего первого и единственного сына?

— Мама, да ладно, — я уткнулся лицом в руку и вздохнул. — Как это королева в Англии сказала про год из ада?

— Annus horribilis?

— Вот именно — 1995 год для нас — annus horribilis.

— Знаешь, сынок, — задумчиво сказала мама, вешая пластикового скелета на потолок, — мне кажется, ты слишком умён для своего же блага. В Баллилаггине едва ли найдётся другая мама, чей ребёнок цитирует латынь.

Я пожал плечами, слишком злой и грустный, чтобы оценить комплимент.