БЕДА НЕ ПРИХОДИТ ОДНА

Лиззи

27 октября 1994 года

— Спасибо, Лиззи, — прошептала Шэннон, сидя рядом со мной. Мы устроились на скамейке у кабинета директора, дожидаясь, пока наши родители закончат собрание. — Но тебе не стоило этого делать.

Она подняла на меня большие синие глаза.

— У тебя теперь будут большие неприятности из-за меня. — Мне все равно, — ответила я. — Он обидел мою подругу. Он заставил тебя плакать.

— Да, но ты заставила его кровоточить, — пробормотала она, закусив губу. — Тебя точно накажут.

Я это знала.

Я видела, каким злым был папа, когда вошел в кабинет вместе с нашей учительницей и директором. Видела, какими злыми были все. Все эти сердитые лица, глядящие на меня.

Но мне не было стыдно.

Я не чувствовала, что хочу кричать.

Наоборот, мне было тепло.

Мысли были медленными и спокойными.

Со мной всегда так бывало, когда я сидела рядом с Шэннон Линч.

Мне хотелось сидеть с ней вечно.

— Спасибо, — сказала она, плечи задрожали. — У меня никогда не было подруги, которая заступалась бы за меня.

— Я всегда буду за тебя заступаться, — пообещала я. — И за Клэр, — поспешила добавить, вспомнив девочку с кудрявыми волосами из нашего класса, с которой я подружилась, когда пришла в «большую» школу в прошлом месяце. Клэр была громкой и смешной, и рядом с ней я чувствовала себя счастливой. А Шэннон была тихой и спокойной и давала мне ощущение безопасности.

Когда я только пришла в начальную школу Святого Сердца, мне было страшно. Она сильно отличалась от той, куда я ходила раньше, где мне помогали говорить, когда слова застревали у меня в горле. Но взрослые сказали, что я так хорошо справляюсь, что теперь готова к этой школе. Я не совсем понимала, что это значит, но все равно волновалась.

Все остальные дети в нашем классе были четырех- или пятилетками, и я боялась, что они подумают, будто со мной что-то не так. Когда учитель привела меня к круглому столику и усадила рядом с маленькой девочкой с темно-каштановыми волосами, я почувствовала себя чужой. Но когда Шэннон улыбнулась и сказала, что это ее второй год в подготовительном классе и что ей исполнится шесть в марте, мне стало легче.

А потом я узнала, что уже встречалась с ее старшим братом, Дарреном. Он дружит с Ки́вой, и я видела его пару раз. Он был очень похож на Шэннон — и такой же хороший.

Немного позже учитель привел к нашему столику еще одну девочку. Она не была такой застенчивой, как Шэннон, и не такой странной, как я. Эта девочка была похожа на солнышко. Все хотели сесть рядом с Клэр Биггс и стать ее лучшим другом, но она захотела сидеть с нами и быть нашей лучшей подругой.

— А почему у твоей мамы на голове платок? — спросила вдруг Шэннон, вырывая меня из мыслей.

— У нее нет волос, — ответила я, болтая ногами. — Они выпали, когда она заболела.

— Оу. — Она накрыла мою руку своей маленькой ладошкой. — Мне жаль.

— Все в порядке, — улыбнулась я. — Она уже болела раньше, и тогда волосы снова выросли. — Я пожала плечами. — Когда она снова поправится, они вырастут снова.

Шэннон долго смотрела на меня, а потом прошептала:

— Ты не такая, как все, Лиззи Янг.

— Правда?

Она кивнула и улыбнулась.

— Ты особенная.

— Это плохо?

— Нет. — Она покачала головой, не переставая улыбаться. — Ты напоминаешь мне Джо.

— Твоего брата?

— Ага. — Она снова кивнула. — А это очень хорошо.

***

— Успокойся, Майк, — сказала мама уже в десятый раз с тех пор, как мы уехали из моей школы. Она сидела на переднем сиденье рядом с папой, положила руку ему на колено и добавила: — Это не конец света, — а потом обернулась и подмигнула мне.

Я крепко сжала руки в замок и улыбнулась маме. Мне нравилось смотреть на ее лицо. У мамы были добрые глаза, темно-синие, как у Кивы, и самый любимый голос — мягкий, нежный, обволакивающий, как объятие. У папы тоже были голубые глаза, но они выглядели бледными и грустными. Как у меня.

— Успокойся? — повторил папа, качая головой, и я почувствовала, как машина прибавила скорость. — Кэтрин, она укусила мальчика в классе. Как дикая чертова собака. — Он звучал так сердито. Мне это не нравилось. — Какой смысл тратить целое состояние на терапевтов, если она вот так реагирует с полоборота?

— Он толкнул Шэннон, — услышала я собственный голос, наполняющийся злостью. — Он был хулиганом, папа.

— Он тебя толкнул? — резко спросил папа, посмотрев на меня в зеркало заднего вида. — Он тебя трогал?

Я покачала головой и отвернулась к окну.

— Нет, папа.

— Тогда ты не имела права трогать его, — ответил папа. — Тебе повезло, что тебя не исключили после такой выходки, Элизабет. У школы были все основания это сделать.

— Но он толкнул Шэннон, — упрямо повторила я, чувствуя, как кожа начинает гореть, пока я следила за каплями дождя на стекле. — Он толкнул мою подругу.

Я что-то не так говорю? Почему он меня не слышит?

— Он злой, папа, — добавила я, сжимая кулаки у себя на коленях. — Он дергал Клэр за волосы на прошлой неделе и заставил ее плакать в первый же день школы.

— Хватит! — рявкнул папа, стукнув кулаком по рулю. — Хватит оправдываться. Невозможно оправдать то, что ты укусила другого ребенка так, что он начал кровоточить!

Я дышала тяжело и быстро, уставилась на спинку его сиденья и изо всех сил пыталась не закричать. Не выпрыгнуть с места и не поцарапать его. Я не хотела снова расстраивать маму, но оно уже росло внутри.

— Господи, я думал, ты уже переросла все это, — продолжал кричать папа. — Ты знаешь, что такое хорошо и что такое плохо, Элизабет. Почему ты не можешь просто вести себя нормально? Тебе шесть лет, черт побери. Уже слишком большая, чтобы устраивать истерики. Почему ты не можешь быть нормальной, а? Это ведь не так уж сложно

— Хватит, Майкл, — мамин голос прозвучал строго, перебив его. — Успокойся.

— Успокоиться? — он обернулся, свирепо глянув на маму, и свернул через огромные ворота школы моей сестры. — Проснись, Кэтрин. То, как ведет себя эта девчонка — это ненормально. Она должна быть уже в первом классе, а вместо этого застряла в подготовительном и отстает от всех, потому что не может, черт побери, себя контролировать. — Я сказала: хватит, — рявкнула мама, теперь уже по-настоящему сердито. — Ты все сказал, как и директор. Теперь отстань. — Она заслуживает больше, чем просто пара горьких правд, но, конечно, этого не случится, потому что ты слепо ее обожаешь, — фыркнул папа. — Врачи говорили, что новое лекарство уже должно подействовать.

— Оно действует.

— Тогда скажи это бедному парню с укусом на лице, — снова заорал папа. — Я же знал, что это плохая идея — забирать ее из «Святого Антония». Я знал! Там были учителя, которые могли справиться с такими, как она. Но нет, ты опять настояла на своем, да? Потому что это шоу «Кэтрин и Элизабет», да? Да к черту, что хочет остальная семья —

— Майкл! — рявкнула мама. — Сейчас не время для этого разговора. — Никогда не надо было тебя слушать. Или этих, сраных, врачей, — проворчал он. — Я устал так жить, Кэтрин, правда устал.

Я закрыла уши руками, крепко зажмурилась и пыталась подавить свой голос, пока старалась вытолкнуть из головы ее.

Вернись ко мне.

Я жду.

Я найду тебя.

Не сопротивляйся.

— Господи, там льет как из ведра, — вдруг громко заявила Кива, распахнув дверцу. Звук ее голоса заставил Ту замолчать в моей голове. Я быстро дышала, не смея открыть глаза — боялась, что увижу ее снова. Ту страшную женщину с когтями, голос которой ползал в голове по вечерам. Или когда я злилась. Она вылезала из воды, вся мокрая, с волосами, сбившимися в грязные пряди, и длинными когтями. Это была та женщина, которую я видела из окна. Та, про которую врачи говорили, что ее не существует. Та, про которую моя семья говорила, что она у меня в воображении. Мне нельзя было ее видеть.

Но я видела.

— Элизабет! — сказал папа, и по тону я поняла, что должна немедленно открыть глаза.

Я не увидела лицо той женщины, но увидела лицо папы. Я умела читать по лицам. Это был мой особый дар. И сейчас папа смотрел на меня так, будто говорил: веди себя хорошо.

— Подвинься в середину, Лиз, — сказала Кива, бросив свой рюкзак на пол у моих ног, прежде чем залезть в машину рядом со мной. — Помнишь, Марк едет с нами?

Да, я помнила.

— Как дела, сладенькая? — раздался знакомый голос Марка, и я повернулась, чтобы увидеть, как он садится на заднее сиденье отцовского джипа рядом со мной. Он улыбнулся, пристегнул ремень и потрепал меня по голове, прежде чем перевести внимание на родителей.

Я прикрыла рот рукой, чтобы скрыть хихиканье.

Марк всегда называл меня малышкой, и мне это нравилось. Папа снова завел машину, и я слушала, как все четверо болтают всю дорогу домой. Со мной никто не разговаривал, но мне было неважно.

Я привыкла.

Когда Марк протянул руку через мои колени, чтобы взять сестру за руку, я вся задрожала. Он заметил и подарил мне то самое особенное подмигивание. То, которое он хранил только для меня. Когда «чинит» меня.

Это заставляло меня чувствовать себя особенной, и я улыбнулась ему в ответ.