25 декабря 1992 года Лиззи

— Я знала, что возвращаться домой — это ошибка, Майк. Я чертовски знала, что мы подписываемся на проблемы, и я была права! — Успокойся, Кэтрин. Ты не можешь так волноваться. У тебя сейчас химиотерапия, милая. Тебе нужно беречь себя.

— Как, во имя Бога, я должна успокоиться, когда эта женщина была в моем доме? Мне дышать тяжело от одной мысли о том, что могло случиться, Майк!

Смыв воду в туалете, я встала на подставку перед раковиной — ту самую, что помогала мне дотянуться до крана, — и потянулась к оранжевому кусочку мыла.

— Я пыталась тебя предупредить еще в Англии, но ты не слушал. Ты уперся и хотел все сделать по-своему, а я тебя умоляла не делать этого. А теперь ты наконец-то начинаешь видеть, как это — жить в таком аду. Это то, что нас ждет.

— Не думай так!

— Я не могу иначе. Я вижу это, как товарняк, несущийся по рельсам прямо на нас. И мы не можем сдвинуться с места.

— Это лишь вероятность, Майкл, а не гарантия. Так что не смей бросать это мне в лицо. Как ты смеешь злиться на меня за то, что я поступила правильно!

— Правильно для кого?

— Для нашей семьи!

— Может, для тебя, но для меня — это никогда не было правильным.

— Как ты можешь стоять и говорить мне это?

— Потому что я так чувствую, Кэтрин. Это моя правда. У меня даже не было шанса на выбор — ты его у меня отняла!

Я включила воду и захихикала, когда мыло выскользнуло у меня из рук, как скользкая рыбка.

— Нам нужно переехать, Майкл. Мы не можем больше здесь оставаться. Она слишком опасна.

— Я не уеду снова. Это мой родной дом, Кэтрин. Дом, где меня вырастили родители. Это мое место.

— Что ж, я возвращаюсь в Корк, в мой родной дом — туда, где мне безопасно, где эта тварь нас не найдет!

— Обратно в дыру под названием Баллилаггин? И где, по-твоему, я должен работать? Или ты хочешь, чтобы я упаковал ферму и забрал с собой?

— У меня есть деньги, Майкл. Мы никогда не испытывали в них нужды. Ради Бога, даже дети наших детей будут обеспечены. Отец позаботился об этом, когда оставил мне наследство. — Я не собираюсь жить за счет твоего чертового семейного богатства, Кэтрин.

— А жить за счет фермы, которую ты унаследовал от своего отца — это нормально?

— А ты подумала о Киве? Она почти закончила шестой класс и уже трижды сменила начальную школу. А как это отразится на Элизабет? Ты слышала, что сказала ее учительница. Она едва справляется в подготовительном классе, и остальные дети боятся ее из-за ее вспышек.

— Это называется травма, Майкл. И ты, как никто другой, должен понимать, что она чувствует.

— Только не начинай...

— Она невероятно умная девочка, и ты бы это понял, если бы уделил ей хоть минуту своего времени. Ты вообще помнишь хоть один из положительных отзывов учительницы о нашей дочери? Конечно, нет.

Ты слышишь только плохое, когда речь идет о Лиззи.

— А ты меня можешь за это винить?

— Как ты смеешь! С нашей дочерью все в порядке. А вот с ее отцом — что-то явно не так. Ты трус, Майкл. Ты боишься настолько, что не можешь по-настоящему полюбить нашу девочку.

— Красиво сказано — от женщины, которая никогда не была на моем месте.

— Если ты забыл, я та, кто заботится о Лиззи. Я вожу ее на все приемы. А не ты.

— Я оплатил всех врачей, к которым ты ее водила, разве нет? — Я уже говорила тебе: у меня достаточно денег, чтобы платить за все. Но быть отцом — это не просто писать чеки.

Напевая себе под нос, я возилась с мылом, пытаясь снова поймать его между ладоней.

Мое отражение смотрело на меня из зеркала, и я нахмурилась.

Мне не нравилось смотреть себе в глаза слишком долго.

Они пугали меня, когда меняли цвет.

Когда темнели, они начинали говорить со мной.

Внутри моей головы.

Шепотом. Шепотом. Шепотом.

— И ты собиралась оставить свою раковую опухоль, когда в очередной раз сбежишь? А? Потому что ты на середине третьего курса химии и вообще не в состоянии выходить из дома, не говоря уж о том, чтобы переезжать!

— В Корке тоже есть больницы, знаешь ли. И, по крайней мере, эта тварь нас там не найдет.

— Я не поеду снова, Кэтрин. Я отказываюсь.

— Прекрасно. Если ты хочешь упрямиться и остаться на своей ферме, валяй. А я уезжаю домой, туда, где безопасно. И беру наших девочек с собой.

— Послушай, давай просто спокойно обсудим это, не принимая поспешных решений.

— Что тут обсуждать? Эта тварь нашла нас, увела моего ребенка, и я уеду, пока она не сделала это снова.

— Да, но она ведь не причинила ей вреда. Просто забрала на пару часов и вернула.

— Без того, чтобы сказать матери! Господи Боже, Майкл, девочки ее даже не знают. Ты не понимаешь, насколько это было опасно? С Лиззи могло случиться все что угодно!

— Лиз? — Кива просунула голову в дверь ванной и улыбнулась. — Вот ты где.

Я нахмурилась, увидев ее. Она никогда мне не улыбалась. Она всегда была на меня зла.

— Ничего ведь не случилось. Она вернула ее без единой царапины.

Улыбка Кивы стала грустной.

— Пошли, — сказала она и протянула ко мне руку. — Поиграем. — Почему? — спросила я, сбитая с толку. — На этот раз. А если в следующий раз она...

— Потому что я хочу с тобой поиграть, — ответила она, широко улыбнувшись. — Ну же, поторопись.

Я обрадовалась, бросила скользкое мыло в раковину, выключила кран и, вытерев руки о пижаму, побежала за ней.

Киве почти двенадцать, а это значит, что у нее большая кровать, как у родителей.

А мне — четыре, и я все еще сплю в маленькой, но мне это не мешает — ведь там живут все мои плюшевые друзья.

— Ты в порядке? — спросила Кива, подождав, пока я зайду, и закрыла за нами дверь. — Ты не подслушивала, да?

— Мамочка злилась, — ответила я и сразу прыгнула на ее огромную кровать.

Кива давно не пускала меня в свою комнату — с тех пор, как я пошла в подготовительный класс, она все время злилась на меня.

Так что сейчас я была счастлива быть здесь.

— Папа тоже злится.

— Да, я знаю. — Она подошла к своему бумбоксу и включила его.

Когда из динамиков зазвучала знакомая песня, я улыбнулась. — Это моя любимая, — сказала я, садясь по-турецки в середине ее кровати. До того как я пошла в большую школу, она часто разрешала мне тусоваться с ней. Так я и узнала всех поп-звезд и певцов. — Я знаю, — сказала она, обернувшись и улыбнувшись мне. — Ты ведь помнишь, как называется эта группа, да? — В ее голосе звучала шутка. — Только не говори, что забыла название лучшей группы на свете.

— Fleetwood Mac, — гордо сказала я, указывая на стерео. — И это их альбом под названием Rumours.

Она ставила его постоянно, и я знала слова песен лучше, чем молитвы, которым нас учили в школе.

— Отлично, — похвалила она, сделав громкость погромче, когда крики снизу стали громче.

— А кто у нас ведьма-королева?

— Стиви.

— А король гитары?

— Линдси.

Улыбка Кивы стала шире.

— А какая моя любимая песня?

— Landslide.

— А у мамы?

— The Chain.

— А твоя?

— Silver Springs.

— А кого еще мы любим? — Моя сестра указала на свою футболку, ту, где была улыбающаяся рожица. Она была в мешковатых джинсах с дырами на коленях, а ее запястья были в браслетах и фенечках. На шее висел кулон в форме серебряного месяца, и я очень хотела выглядеть как она, когда вырасту.

— Подскажу, — сказала Кива, все еще указывая на футболку. — Начинается на N i r...

— Nirvana! — выпалила я, радуясь, потому что она выглядела довольной. Мне нравилось, когда люди были мной довольны. Это делало тепло внутри, не как то жгучее ощущение, когда я заставляла их грустить.

Как папу. Он всегда грустил, когда смотрел на меня, и это было плохо.

Совсем нехорошо.

— Я плохая, Кива?

— Что? — Лоб моей сестры нахмурился, и она странно на меня посмотрела. — Кто тебе это сказал?

Я пожала плечами.

— Не знаю.

— Нет, Лиз, — вздохнула Кива и забралась на кровать ко мне. — Ты не плохая.

Ее руки были теплыми, когда она усадила меня к себе на колени, но голос ее был грустным. И это разожгло внутри то жгучее чувство. То, от которого хотелось кричать. Хотелось содрать с себя кожу.

— Ты просто... сложная.

— А почему ты не хочешь, чтобы я училась в твоей школе? — Я повернулась к ней на коленях. — Ты меня ненавидишь?

— Нет, — прошептала она, очень грустно. — Я просто злюсь иногда, вот и все.

— Из-за меня?

Она кивнула.

— Прости.

— Нет, Лиз, это ты прости. — Она крепче обняла меня, и я снова почувствовала тепло и радость. Жгучее, зудящее давление в горле исчезло. — Мне нужно больше терпения с тобой.

— Папа меня ненавидит?

— Нет. — Она прижала меня к себе. — Он просто переживает из-за дедушки и Нелл.

— Кто такая Нелл?

— Помнишь ту странную женщину, что пришла сегодня к обеду с рождественскими подарками? — Она начала распутывать мои волосы. — Ту, из-за которой мама расстроилась, когда узнала, что она водила тебя к реке?

Я вспомнила ту женщину и улыбнулась.

— Мы кормили уток.

— Это папина сестра. — Она продолжила перебирать мои волосы. — Нелл.

— Я не знала, что у папы есть сестра, — ответила я. — Она раньше не приходила.

— Потому что его сестра — сумасшедшая, — объяснила Кива, заплетая мне косу. — Прямо как их отец, пока не умер.

— Ее отец?

— Дедушка Янг.

— А кто такой сумасшедший?

— Это кто-то, кто с ума сошел и слышит голоса, — вздохнула Кива. — Вот почему дедушка утонул в реке, когда папа был ребенком. Голоса велели ему прыгнуть.

— Но я тоже слышу голоса! — Мои глаза расширились. — Я слышу твой голос прямо сейчас.

— Не настоящие голоса, — фыркнула Кива, продолжая заплетать. — Воображаемые.

Она легонько постучала мне по лбу.

— Внутри головы.

— Но та тетя не говорила ни с какими голосами, когда мы кормили уток, — ответила я, нахмурившись. — Она не казалась сумасшедшей. — Наверное, потому что была занята тем, как бы скормить тебя уткам, — ответила она уже обеспокоенно. — Тебе повезло, что она тебя не столкнула в реку.

— Но я еще не умею плавать.

— Вот именно. — Ее голос снова стал грустным. — Вот почему мама так переживала. Она думала, ты не вернешься.

— Из-за того, что мы пошли кормить уток?

— Из-за того, что вы пошли к реке, — передернула ее. — Никогда не оставайся с ней одна.

— Никогда?

— Ни за что. И если она когда-нибудь придет и захочет тебя увести — беги, Лиз.

— Бежать?

— Беги. — Она закончила с косой и повернула меня лицом к себе. — Быстро.

— А как голоса попали в дедушку и тетю? — Я придвинулась ближе. — Не знаю. — Она пожала плечами. — Наверное, они такими родились.

— А вылечиться можно? — Я уткнулась в ее грудь и провела пальцем по щеке — я так любила прижиматься. — Врачи могут убрать голоса?

— Ну, дедушка теперь с Богом на небесах, и ему уже не больно.

— Больно?

— Я имею в виду, что голоса исчезли, и теперь он в порядке.

Я улыбнулась.

Это была приятная мысль.

— А у папы тоже есть голоса? Поэтому он злится?

— Нет, с папой все нормально. — Она тяжело вздохнула. — И он не злится на тебя, честно. Он просто боится, что история повторится. Он просто напуган.

— Из-за меня?

— Нет, Лиз, он не тебя боится. Просто... все слишком сложно, ты еще маленькая, чтобы это понимать. — Она снова вздохнула и погладила меня по щеке, пытаясь улыбнуться, но на этот раз выглядела еще грустнее. — Когда вырастешь, я все тебе расскажу.

— Но я хочу знать сейчас.

— Поверь, не хочешь.

— Но ты ведь тоже не взрослая, — указала я. — Почему ты знаешь? — Потому что я узнала об этом тяжелым путем. — Она снова загрустила. — Я бы лучше вообще не знала.

— А тетя? — спросила я. — Она тоже хочет на небо, чтобы Бог убрал голоса? Как ее папа?

— Нет. Потому что, когда Нелл лежала в больнице, врачи нашли способ не пускать голоса внутрь.

— Как?

— Давали ей специальные таблетки.

— Значит, она вылечилась?

— Нет, Лиз, — пробормотала Кива. — Потому что она их не пьет. Я вспомнила про таблетки в шкафчике в ванной. На пузырьке было написано «Элизабет Янг». Мама давала мне одну каждый день. — Я тоже больная, как тетя? — Горячее чувство снова поднялось, съев всю радость. — Со мной что-то не так, да?

Я знала.

Я тоже слышала голоса.

Они шептали мне, когда я лежала в кровати одна.

— Нет. — Голос Кивы стал жестким. Теперь она злилась. Как папа. — Эти таблетки для роста, глупышка.

— Нет, — я покачала головой. — Таблетки для роста розовые.

Моя сестра врала. Мне это не нравилось.

У меня закружилась голова.

— Лиз.

— Я слышу их, Кива. — Я вскочила, вся чесалась. — И вижу. Когда сплю. Приходит чудовище. Оно давит на меня своими острыми когтями…

— Лиззи, перестань говорить, — велела она, закрыв мне рот рукой. — Никогда больше не говори это вслух. — Она смотрела на меня сердитыми глазами. — С тобой все в порядке. С тобой все хорошо. Ты не слышишь голосов. Ты не больная. Это тебя не коснулось. Как меня.

Как папу. Ты обычный ребенок, и все твои странности исчезнут.

Я покачала головой, вся горела и путалась.

Кожа зудела.

Пальцы скреблись.

Горло жгло, и в нем жили крики.

— С тобой все в порядке, — повторила сестра, держа ладонь на моем рту, чтобы я не закричала. — Так что веди себя соответствующе — иначе окажешься там же, где она.