ГЛАВА 67

План Б

Джонни

Все болело.

Яички.

Ноги.

Член.

Голова.

Я чувствовал себя так, будто меня сбил грузовой поезд.

На груди было давление.

Что-то было не так.

И я чувствовал запах кокоса?

И тогда я вспомнил.

Все кончено.

Вся моя тяжелая работа.

Все годы бесконечных, изнурительных тренировок были напрасны.

Потому что мое тело подвело меня.

И теперь я сломлен.

Резко проснувшись, я открыл глаза, охваченный паникой, почти на грани нервного срыва.

Несколько мгновений я просто смотрел в потолок, впитывая разрушение, сметающее мое сердце, словно волна цунами.

Сделав несколько глубоких вдохов, я попытался сесть, но рухнул обратно, заметив маленькую фигурку, свернувшуюся на кровати рядом со мной.

Черт возьми.

— Шэннон?

— Хм?

— Шэннон, — прохрипел я, толкая ее рукой. — Проснись.

Она тихо зевнула и осторожно выбралась из моего объятия, где была уютно устроена.

— Ты проснулся, — улыбнулась она, глядя на меня.

Я кивнул с опаской.

— Помнишь, где ты?

Я снова кивнул.

— Помнишь матч?

— Я помню, зачем я здесь, — прохрипел я, ощущая сухость во рту и охриплость. — А вот зачем ты здесь — не помню.

Шэннон долго смотрела на меня, затем ее глаза расширились, и она быстро съехала с кровати.

— Ты хотел, чтобы я осталась с тобой, — тихо объяснила она, сцепив руки.

Я нахмурился. — Я хотел?

Я не мог вспомнить.

Все было в тумане.

Шэннон кивнула. — Да, я пришла с Гибси утром… ну, было около шести утра, так что, наверное, можно сказать, что это было прошлой ночью? Не знаю…

— Сколько времени? — перебил я, слишком отчаянный, чтобы слушать ее размышления.

Шэннон растерянно посмотрела на меня. — Что?

— Сколько я без сознания? — прорычал я.

Она посмотрела на часы. — Сейчас 11:45, почти шесть часов.

— Нет. — Я покачал головой и издал раздраженный рык. — Сколько я без сознания?

Она покачала головой. — Я не понимаю.

— Сколько я без сознания из-за травмы! — прошипел я, сжимая простыни, пока разочарование вселялось в мое разбитое сердце.

— Джонни, это не имеет значения…

— Имеет, Шэннон, — рявкнул я, голос срывался. — Для меня имеет значение.

Она просто смотрела на меня своими огромными глазами, полными страха, заботы и сочувствия.

Я не мог справиться.

Не сейчас.

Я не хотел, чтобы она видела, как я рушусь.

Я не мог с этим справиться.

— Передашь мне это, пожалуйста? — я указал на таблицу у изножья кровати. — Мне нужно посмотреть.

Она закусила губу и нервно взглянула на мою таблицу. — Джонни, может, стоит подождать врача…

— Мне нужно увидеть эту чертову таблицу, — выдавил я. — Мне нужно увидеть сам.

Шэннон вздрогнула, и мне стало хуже, чем когда-либо.

— Пожалуйста. — Я тяжело выдохнул. — Передай мне таблицу.

Не говоря ни слова, она протянула мне планшет.

— Спасибо.

Она опустила голову и вздохнула с хлюпанием носом.

Черт.

Черт!

— Можешь найти моего папу? — отчаянно спросил я, пытаясь взять свои эмоции под контроль.

Она посмотрела на меня одиноко и обиженно. — Если ты хочешь?

Я сдержал стон и кивнул. — Это то, чего я хочу.

— А мама?

— Нет, только папа, — предупредил я. — Только отец.

— Э-э, хорошо, — прошептала Шэннон, неуверенно посмотрев в сторону двери.

Я задержал дыхание, отчаянно пытаясь не разрыдаться перед ней.

— Я пойду? — сказала она, больше как вопрос.

Я строго кивнул, сдерживая желание умолять ее остаться, обнять меня и дать обещания, которые мы оба не могли бы сдержать.

Она не могла исправить это для меня, и я боялся потерять больше, чем уже потерял.

Я знал, что она хрупкая, и не хотел ее пугать. Если бы она осталась в этой комнате, я бы именно этого и добился.

Если я сделаю это — если она увидит мою уродливую сторону, мою слабость — я потеряю ее тоже.

Я не мог потерять ее тоже.

С колотящимся сердцем я наблюдал, как она открыла дверь и замерла в проеме.

— Пока, Джонни, — прошептала она, последний раз оглянувшись.

Я глубоко глотнул, прежде чем с трудом выдавить слова:

— Пока, Шэннон.

Я дождался, пока дверь за ней закрылась, прежде чем сорвать с себя одеяло, чтобы проверить ущерб.

Боже мой.

Опустив голову на подушку, я сжал кулак и заглушил крик.

Когда через тридцать минут в комнату вошел папа, он был один.

— Доброе утро, боец, — сказал он с ухмылкой.

— Пап, — прохрипел я, слезы катились по щекам.

Как только папа увидел мое лицо, его ухмылка исчезла.

Он поставил пластиковый стакан на тумбочку, сел на край кровати и обнял меня.

— Джонни, — вздохнул он. — Выпусти все наружу, сынок.

И тогда я плакал как маленький ребенок на плече отца.

— Что меня ждет? — прохрипел я, когда слова нашли меня.

— Шесть недель минимум, — сказал он честно, и я уважал его за это.

— Папа, все пропало, — я покачал головой, сдерживая желание закричать. — Летняя кампания… U20… для меня все кончено!

— Не пропало, — уверил он. — Шансы есть, хоть и минимальные.

— Минимальные, — выдавил я, сердце билось так сильно, что казалось, остановится. — Черт.

— Не забывай, кто ты. — Он встал и помог мне сесть на край кровати. — Ты мой сын, — добавил он, опуская ноги на пол. — И ты боец.

Я опустил голову. — Я чертовски не чувствую себя бойцом.

— Ты был бойцом с момента рождения, — исправил он, подняв мой подбородок и заставляя встретиться с его голубыми глазами. — Ты никогда не позволял ничему стоять на пути к твоим целям, и уж точно не позволишь шести неделям остановить тебя.

— А если я не успею? — прохрипел я, озвучивая свой самый большой страх. — Если к тому времени я не буду готов?

— Тогда ты не успеешь, — просто ответил он.

Я покачал головой и сдался со стоном. — Папа, я не справляюсь…

— Если этим летом ты не успеешь, значит, ты не успеешь этим летом, — повторил он. — Ты все еще Джонни Кавана. Ты все еще отличник. Ты все еще хороший человек. И ты все еще мое лучшее решение.

В миллионный раз в жизни я смотрел на человека, который меня воспитал, и думал: «Стану ли я когда-нибудь таким же сильным, как он?»

Я наблюдал, как отец подтянул стул и поставил его передо мной.

— А теперь, — сказал он, присев и ослабив галстук, — давай по-настоящему, сынок.

О, черт.

— По-настоящему? — прохрипел я.

Папа кивнул. — Скажи, что не попадешь в U20 в июне…

— Папа, я не могу…

— Послушай, — сказал он спокойно.

Я хмуро кивнул.

— Скажи, что не попадешь в июне, — продолжал он, озвучивая мой самый худший кошмар. — Это ужасно. Мы с мамой понимаем. Ты можешь думать, что нет, но мы привели тебя в этот мир, и каждое болезненное мгновение твоей жизни, каждое препятствие, через которое ты спотыкаешься, мы рядом, Джонни. Мы переживаем все с тобой. Твоя боль, разочарование и страхи — все это отражается на нас. Твои достижения — наши, а твои страдания — наши. Потому что ты — все, что у нас есть, Джонни. Только ты. Вот и все.

Теперь мне стало хуже, чем когда я проснулся. — Папа…

— Когда ты станешь старше и у тебя будут свои дети, сын, ты поймешь, о чем я, — добавил он спокойно. — Но пока тебе придется поверить мне на слово.

Я кивнул, чувствуя себя полным дерьмом и прекрасно понимая, что будет дальше.

— То, что ты сделал, Джонни? — сказал отец. — Опасность, на которую ты пошел? — Он покачал головой и тяжело вздохнул. — Нет слов, чтобы описать, как мы были разбиты, получив тот звонок вчера ночью. — Узнать, что наш мальчик рисковал своим здоровьем и будущим таким образом, и что это продолжалось месяцами.

Мои плечи опустились от стыда. — Прости, папа.

— Мне не нужно извинений, — спокойно ответил он. — Мне нужно, чтобы ты понял. Сделал шаг назад от своей мечты и осознал, что твоя жизнь уже происходит.

— Я так сильно этого хочу, папа, — признался я, сжав губы. — Так чертовски сильно.

— И я хочу этого для тебя, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты гонялся за своими мечтами, Джонни. Чтобы они сбывались. Я хочу, чтобы у тебя было все, что ты хочешь от жизни. Но я хочу, чтобы ты делал это с холодной головой. — Он откинулся на стул и долго смотрел на меня. — Даже лучшие иногда падают, сынок. То, что ты сделаешь дальше — с ясной, расчетливой и логичной мыслью — определит тебя.

Да.

Я понял.

Я его услышал.

Тяжело вздохнув, я провел рукой по лицу и спросил:

— Итак, какой план?

Папа ухмыльнулся.

Я нахмурился. — Почему ты так на меня смотришь?

Он наклонил голову набок, все еще ухмыляясь. — Я просто смотрю на своего мальчика и радуюсь, что снова вижу огонь в его глазах.

Я пожал плечами. — Он исчез?

— Не надолго, — сказал он. — План — восстановление и постельный режим. 7–10 дней.

Я тяжело выдохнул. — Боже, папа…

— Вот такой план, сынок, — строго сказал папа. — А дальше будем двигаться к реабилитации.

— Академия? — я глубоко проглотил слюну. — Тренер Деннехи связывался с тобой?

— Они в ярости на тебя, — ответил папа, не смягчая слов. — Что неудивительно, когда лучший центр страны рискует завершить карьеру еще до восемнадцати лет.

Я простонал. — Черт, не говори так.

— Правда всегда лучше лжи, — отрезал он с хитрой улыбкой. — Больно, но полезно в долгосрочной перспективе.

— Ты же юрист, — я фыркнул. — Тебе платят кучу денег, чтобы лгать.

— Не мне, — улыбнулся папа. — Ты получаешь мои услуги бесплатно и полностью честно. — Он ухмыльнулся еще шире. — Если хочешь, чтобы кто-то тебя успокоил, лучше поговори с мамой.

— Да уж, — пробормотал я. — Мог бы ты смягчить немного, папа. Это больно.

— Боль закаляет, — сказал он. — Мир большой и жесткий, сынок. Все вокруг острые края.

— А что насчет моего контракта с академией? — осмелился я спросить.

— Все еще в силе.

Я тяжело выдохнул с чувством огромного облегчения.

— Не удивляйся, — задумчиво сказал папа. — Ты гениален. Безрассудный, упрямый, порой суицидально опасный идиот, но с блестящим умом для регби и талантом, который может поднять тебя на любой уровень, который ты захочешь. Они это знают, Джонни. Они не отпустят тебя.

Когда он это сказал, я понял — это правда.

Он не врал мне.

— Думаешь, я справлюсь, папа? — спросил я, уставившись на его лицо. — Думаешь, я смогу?

— Да, — ответил он без колебаний.

Мое сердце затрепетало.

— Правда?

Папа кивнул. — Да, Джонни. Правда.

С этими словами в моем сердце проросло маленькое семечко надежды.

Я мог вернуть это с края пропасти.

Я мог это сделать.

Мой папа верил, что я смогу.

— Но обязанности с тебя сняты, — добавил он.

Я тяжело вздохнул. — Ожидал.

— И тренер Деннехи будет вести с тобой горячую беседу.

Я скривился. — Тоже ожидал.

— И тебе нужно пройти три отдельных оценки, прежде чем снова ступишь на поле, будь то академия, клуб или школьное регби, — продолжил он. — А ноги должны держаться подальше от травы до мая.

— Прекрасно, — я провел рукой по волосам и тяжело вздохнул. — Господи.

— Не паникуй, — спокойно сказал он. — План перед тобой. Часть возвращения в состав — восстановление. Отдых сейчас так же важен, как любая тренировка или обязательство по регби.

Я понял это.

— Просто это отвратительно, — пробормотал я.

— Смотри с другой стороны, — предложил папа с ухмылкой. — У тебя будет уйма времени, чтобы провести его с Гибси.

— О, Боже…

Папа рассмеялся. — Который, полагаю, не даст тебе забыть прошлую ночь.

— Точно, — я скривился. — Он, наверное, не даст. — Я посмотрел на него и спросил: — Так сколько мне еще в больнице?

— Пару дней, — ответил папа. — Потом домой, и начнешь реабилитацию.

— Ты правда веришь, что я смогу это исправить, папа?

Папа кивнул. — Если будешь соблюдать правила, да, сможешь.

Я снова покачал головой. — Почему, черт возьми, я не поговорил с тобой месяцами назад?

— Потому что я трудоголик-отец, который должен был больше заботиться о том, чтобы держать сына подальше от опасности, чем о том, чтобы держать чужих сыновей подальше от тюрьмы, — ответил он.

— Папа, хватит, — я предупредил. — Это не твоя вина. И не мамина.

— Нет, это твоя, — согласился он, снова ударяя меня правдой. — Но ты молод, зеленый и упрямый, а я должен быть рядом, чтобы направлять тебя. Я буду рядом, Джонни, — добавил он. — Всегда.

— Я не виню тебя за любовь к работе, — сказал я. — Я такой же.

Он ухмыльнулся. — Я знаю. Я освободил график на оставшиеся каникулы.

Мои брови подпрыгнули. — Ты возвращаешься домой?

— Да, сынок.

— А мама?

Папа рассмеялся. — О, Джонни, если бы она могла, она посадила бы тебя обратно в коляску и катала бы. Она не собирается выпускать тебя из поля зрения.

— Черт.

— Тебе придется это заслужить, сынок.

— Доверие?

Папа кивнул. — Именно.

— А где она? — пробормотал я, думая о том, сколько слез мне предстоит от мамы.

— Вернется скоро, — сказал папа. — Она ушла за твоей одеждой.

— А Гибси?

— В столовой, — улыбнулся он. — Девушка за прилавком ему приглянулась.

— Держу пари, — пробормотал я.

Чертовски возбужденный.

— Гибси останется с нами, пока мы не заберем тебя домой в Корк, — сказал папа. — И, скорее всего, получит дисциплинарное взыскание, когда вернешься с пасхальных каникул. — С ухмылкой добавил он: — Ты бы слышал, как он разговаривал с твоим тренером, когда пришел в больницу раньше — вот почему мне пришлось так долго добираться до тебя. Жерар отказался ехать обратно в автобус. Видимо, он вырвался из отеля, чтобы увидеть тебя ранним утром. У него серьезные проблемы с директором школы. Мне пришлось позвонить в школу и родителям, прежде чем тренер Малкахи согласился оставить его с нами.

— Черт возьми, — простонал я. — Не могу его никуда взять.

— Он верный друг, Джонни, — ответил папа. — Тебе повезло.

Я знал это.

— А Шэннон? — прохрипел я, дрожа от воспоминаний о том, как ужасно я вел себя с ней, когда впервые пришел. — Она в порядке? Она со всеми в столовой? — Я глубоко проглотил слюну, чувствуя себя крайне уязвимым. — Можешь пойти за ней, папа? Мне очень нужно с ней поговорить.

Папа тяжело вздохнул. — Шэннон ушла домой, Джонни.

Мое сердце сжалось.

— Она меня оставила, — прохрипел я.

Вот оно.

Начало всего.

Я ничего не стоил без регби.

— Нет. Она осталась с тобой, — поправил папа. — Когда ты был без сознания, и любой в здравом уме убежал бы, эта девочка осталась у твоей кровати, слушая, как ты бредишь.

— Да уж, но сейчас ее нет, верно? — пробормотал я, чувствуя себя жалким.

— Когда прошлой ночью ты был прижат к стене, кто сидел с тобой?

Я уставился на него.

— Кто держал твою руку, Джонни?

— Папа…

— Кто ждал скорую с тобой?

— Папа, хватит…

— Кто проверял, как ты, когда тебе было хуже всего?

Я посмотрел на него.

— Да, я прекрасно знаю, что произошло между вами в раздевалке, — ухмыльнулся папа. — Твой тренер рассказал мне обо всех компрометирующих ситуациях, в которых он нашел тебя и Шэннон.

— Этот чертов предатель, — пробормотал я.

— Он твой учитель, Джонни. Он обязан сообщать о таких инцидентах. Выбора у него нет. Это обязательно.

— Ее родители?

— Полагаю, они в курсе.

Я покачал головой. — Черт возьми.

Он тяжело вздохнул, прежде чем добавить: — Я подозреваю, что она сама в больших неприятностях за то, что пришла сюда тайком.

— Черт. — Я опустил голову на руки и проигнорировал боль, стреляющую в ноги. — Черт, папа, я был полным идиотом с ней, когда проснулся.

— Исправь это, — спокойно сказал он.

— Ты не понимаешь, — выдавил я, чувствуя себя худшим человеком на планете. — Я паниковал и реагировал на нее, но она хрупкая, папа. Она такая… А я так в —

— Влюблен в нее? — ухмыльнулся папа. — Да, мы все знаем, Джонни. Ты кричал об этом на весь город прошлой ночью.

— Черт, — простонал я. — Она испугалась?

— Твоя мама точно, — засмеялся папа. — Когда ты сказал, что Шэннон будет матерью твоих детей.

— Господи, — простонал я. — Почему ты меня не остановил?

— Мы не могли, — ответил он. — Ты бы успокоился только с Шэннон. Ты заснул в ее объятиях.

— Уф.

Христа ради.

— Я пойду за кофе и проверю твоего лучшего друга, — объявил папа, вставая со стула. — Но можешь сделать одолжение? Когда мама придет позже, можешь ее успокоить? — С ухмылкой добавил он. — Некоторые вещи, о которых ты бредил прошлой ночью, взволновали бедную женщину.

— Я ничего не помню, — простонал я. — Все смутно.

— Может, ты и не помнишь, — засмеялся папа, подходя к двери и открывая ее. — Но она будет помнить всю жизнь.

Я дождался, пока папа выйдет, и потянулся к телефону.

Мой отец.

Мой отец.

Почему, черт возьми, я слышал, как Шэннон произносит эти слова?

И почему мое сердце говорило, что это важно?

Черт, наверное, они оглушили меня сильными, класс А препаратами.

Сосредоточься, Джонни.

Вспомни.

Я пролистывал контакты, намереваясь позвонить ей и извиниться, но сгорбился от разочарования, когда вспомнил, что у меня нет ее номера.

И даже если бы был — я не мог бы ей позвонить.

Потому что ее отец забрал телефон.

Мой отец.

Мой отец.

Что я упускаю?