Мария провела руками по сияющей золотой купели. Она любила золото, его блеск, сияние, не присущее ни одному другому металлу. Оно никогда не бывает таким холодным, как сталь или железо; в сердце золота всегда хранится тепло, которое можно ощутить. Может быть, в этом подлинный источник его волшебства.

На ободке купели сверкали драгоценности – сапфиры, рубины, изумруды и жемчуг. Они вплетались в узор виноградной лозы, лозы, что рождает одни драгоценные камни. Работа была мастерской. Купель сработали в Англии? Или привезли из Италии или Франции?

Вздохнув, она налила туда ароматной воды, бросила несколько лепестков с цветущей ветки яблони, которую принесла мадам Ралле. Когда-то она очень любила грушу, но нет, никаких груш, никаких больше груш…

Она окунула в воду пальцы, глядя, как лепестки покачиваются и кружатся. Эта купель, подарок королевы Елизаветы на крещение… неужели прошло всего пять месяцев?

Ее тогда поразила и тронула щедрость Елизаветы. Это означало, что Елизавета считает себя настоящей крестной матерью принца.

Ей не хотелось ее отдавать.

Босуэлл сказал, что крайне нуждается в деньгах, чтобы заплатить солдатам, которые могут защитить их от любых волнений. Казна пуста. Деньги из Франции больше не поступают, иссякли, хоть были обещаны ей навечно. Нашлись способы обойти обещание. Задержки. Бумаги. Юристы. Обмен собственности.

– А ты раздала столько принадлежавших короне земель, – упрекнул Босуэлл. – Проявила такую щедрость. Собственность лорда Джеймса занимает половину Северного нагорья.

– Ты сам облагодетельствован моей щедростью, – напомнила она.

– Ну да. Только теперь, боюсь, настали тугие времена. Тебе придется закладывать драгоценности. И эта купель – она из чистого золота!

– Я не могу, – сказала она. – Она так много значит. Это больше, чем просто купель, это бонд между Елизаветой и мной.

Он грустно взглянул на нее.

– Мария, сейчас это только тридцать три унции золота, в котором мы отчаянно нуждаемся.

Она снова как будто слышала его голос. Перевернула купель, вылила воду в таз и насухо вытерла сосуд полотняной тряпкой. И снова любовно погладила его.

Нет. Купель она не отдаст. Если отдаст, это навсегда. А потом, когда все успокоится, будет ужасно жалко. Она надела на нее бархатный чехол и принялась устанавливать в ящике, когда Босуэлл, не постучав, распахнул дверь.

– Где она? Ты обещала утром отправить ее золотых дел мастеру. Он два часа назад развел огонь в горне в полную силу!

– Я передумала. Заплачу золотых дел мастеру за сожженный уголь, но хочу сохранить купель.

– Чем ты ему заплатишь? Дело в том, что ты не можешь расплатиться даже за сожженный уголь! Ну-ка, давай ее сюда! – Он выхватил купель у нее из рук.

– Верни ее мне! Я приказываю!

– Ха! – рассмеялся он, беря купель под мышку.

– Я королева! – прокричала она.

– Нет, без солдат ты не королева, – ответил он. – А без золота для уплаты солдат не будет. Ну… разве эта игрушка стоит твоего трона?

– Босуэлл… – Она смотрела дальше, дальше пяти тысяч золотых монет, которых должна стоить купель. – Разве трон можно удержать за пять тысяч золотых монет?

– Это намного больше тридцати сребреников, а вспомни, что за них было куплено.

«Никогда столица не была краше», – думал Нокс, подъезжая верхом на коне к городу. В июне всегда все города на земле, – исключая, быть может, Женеву, – более привлекательны, нежнее окрашены трепещущим светом. Когда он уезжал, стоял март, худший в году месяц для города, и поэтому покидать его было легко. Но сейчас… ах, как он рад возвратиться домой. Рад откликнуться на зов. Он снова нужен своей стране; колесо наконец повернулось, и кажется, Бог вновь восстал на грешную Иезавель, которая так долго испытывала Его терпение.

«Когда я называл ее так, все считали, что я слишком жесток. Лорды говорили: «Ох, мастер Нокс, вы так придирчивы! Какой вред от нескольких танцев? Какой вред от одной-другой тайной мессы? Какой вред от карт и музыки?» Но я видел вред. Это мой дар и тяжкий долг, как пророка. Они думали, мне нравится то, что я вижу! А я говорил, что вижу грусть, и печаль, и тяжесть – и печалуюсь увиденному, а не радуюсь.

Но человеческая слабость служит славе Божией. Я знаю, что из противного воле Его может родиться нечто, согласное Его воле. Если бы только мы обладали мужеством понимать и ценить это!

Из хаоса возникает порядок. А здесь, в Шотландии, опять хаос, как я предрекал. Могущественный Босуэлл увенчан почетом за злодеяния. Даже теперь королева сделала его лордом Шетландским! Да, как изрек Псалмопевец: «Восстань, Судия земли, воздай возмездие гордым. Доколе, Господи, нечестивые, доколе нечестивые торжествовать будут? Станет ли близ Тебя седалище губителей, умышляющих насилие вопреки закону?» А верные лорды Конгрегации собрались и готовы восстать на беззаконие сатанинской четы!»

Дом ждал его в чистоте и порядке, которые поддерживал верный лорд, один из немногих, оставшихся в городе. Было приятно снова войти в него, словно надеть любимую рубашку, выстиранную и приготовленную. Предстоит много работы. Надо, конечно, расспросить Джона Крейга – храбрый человек! – и препоясать чресла перед наступающей битвой. Надо прочесть молитвы, укрепить сердце – отточить мечи. Час пробил.

– А скажите мне, что они говорили, когда вы отказались огласить объявление? – расспрашивал Нокс Джона Крейга.

Они прохаживались в маленьком садике за домом Нокса. Этой весной за ним не ухаживами и ничего не сажали; небольшие тропинки заросли сорной травой, но кругом вылезали ирисы и маки, высовывая нежные головки из сорняков.

– Босуэлл угрожал мне, – отвечал тот. – Схватился за меч, а она остановила его. Он просто грозный громкоголосый головорез.

– Знаю, – сказал Нокс. – Но он не всегда был таким. Странно сказать, я знаю его с детства; собственно говоря, родные мои были вассалами Хепбернов. Его отец, этот предатель, бросил его и научил вероломству и превратил в того жестокого человека, каким вы его видите нынче. Мальчиком же он был милым, одухотворенным и впечатлительным. Он не заслуживал такого отца, какого имел. – Нокс фыркнул. – Как и такой жены, какую заполучил.

– Я пытался остановить это, – сказал Крейг. – Но они, разумеется, нашли кого-то другого, кто их поженил.

Нокс остановился и схватил Крейга за ворот.

– Вы считаете, люди готовы? Можно их сбросить?

– Не сомневаюсь, сэр.

– Ах! Тогда я в самом деле вернулся домой.

В то воскресенье Нокс энергично поднялся на кафедру Святого Эгидия. В последнее время он чувствовал себя старым и слабым. Суставы скрутил ревматизм, глаза слезились, и он даже расстроенно обнаружил, что стал плохо различать некоторые звуки. Ему было крайне неприятно переспрашивать собеседников, и он стал догадываться, что они говорят, самостоятельно дополняя нерасслышанное. В конце концов, ему пятьдесят два года. Но теперь, когда перед ним стоит задача, Господь должен дать ему новые силы. Как сказал Исайя: «…надеющиеся на Господа обновятся в силе: поднимут крылья, как орлы, потекут – и не устанут, пойдут – и не утомятся»[4].

Ощущая прилив физических сил, которого не испытывал уже несколько лет, он взошел по ступеням на кафедру, и ему казалось, что можно и перешагивать через две ступеньки.

Собор был полон, все углы забиты людьми, они толпились за каждой колонной, стояли в нишах, где некогда высились статуи святых, и все лица были обращены к нему. Он посмотрел на них и мысленно принес благодарность. «Теперь, Господи, вдохнови мой язык!» – помолился он.

Обхватив руками пюпитр, он начал:

– Дорогие братья и сестры, великое счастье, что я вновь стою перед вами. С тех пор, как я стоял здесь в последний раз, в то скорбное мартовское воскресенье, за несколько дней до убийства развратного слуги королевы, этого Риччо, пролилось еще больше крови в ужасном злодействе. Наконец Господь призвал меня назад, пусть с риском для моей собственной жизни. Но да будет так. Я выбрал для нынешней проповеди Первую книгу Самуила, главу пятнадцатую, стих тридцать пятый, и главу шестнадцатую, стих первый: «…Господь раскаялся, что воцарил Саула над Израилем. И сказал Господь Самуилу: доколе будешь ты печалиться о Сауле, которого Я отверг, чтобы он не был царем над Израилем? Наполни рог твой елеем и пойди; Я пошлю тебя к Иессею Вифлеемлянину, ибо между сыновьями его Я усмотрел Себе царя»[5].

Нокс прокашлялся. О, как славно вернуть себе власть, хотя бы только для проповеди.

– Теперь это самое случилось в нашей стране. Господь решительно отвергает и раскаивается, что воцарил эту женщину на троне, ибо она грешница и обратилась в мерзость. Господь усмотрел нам другого короля – принца Якова. В Своей Божеской милости он сотворил его, позволив королеве-блуднице прожить столько, чтобы произвести наследника трона. По милости Своей он не вверг нас в ужас гражданской войны и борьбы за трон, но даровал нам благословение Свое в этом принце, который есть сын Божий, несмотря на римское крещение, и растет под присмотром лорда Эрскина, верного среди избранных, и получает от него наставление.

Он перевел дух и взглянул на песочные часы, те самые, которые подменил проклятый Дарнли, украв часы Кальвина.

«Надо было забрать их, пока он не умер, – подумал Нокс. – Теперь никто не знает, куда они делись». Он горько переживал потерю.

Песка в часах оставалось еще много. Может быть, он и не использует все отведенное ему время. Он чувствовал, что уже сказал все, что хотел сказать. Можно поговорить с толпой о Марии и Босуэлле, но главное – настаивать на коронации Джеймса. И все же не будет вреда, если напомнить людям о том, почему это действительно необходимо.

– Я помню тот день, когда она прибыла в Шотландию, – а вы помните? Кругом был жестокий туман, предупреждение с небес; он окутывал ее, словно французский плащ, вился вокруг, как один из ее французских поэтов, лизал ей щеки, как один из ее придворных иностранных шпионов… – Он начинал горячиться. – И потом, обуянная похотью, она соблазнила женатого мужчину и легла с ним, и вместе они задумали убить ее мужа и погубили его, устроив взрыв; а потом затеяли фальшивый развод, противно законам человеческим и церковным, чтобы оправдаться в своем грехе. И мы все это терпим? Позволяем стране нашей так низко пасть и превратиться в посмешище в глазах всего мира? Никто не потерпит такую правительницу, никто не послушается и не уважит ее, ибо она не кто иная, как шлюха!

Люди уставились на него и зашевелились.

– Да, я сказал «шлюха»! Нету другого слова! Разве что вы предпочтете блудницу, Мессалину, потаскуху, проститутку, прелюбодейку! Или лучше сказать – убийцу? Я говорю, что шлюхе, погрязшей в блуде, не дозволено жить. На костер шлюху! На костер!

Раздались крики. Протестующие или согласные?

– На костер шлюху!.. На костер!.. – Согласные.

– Закон страны требует жечь женщин, убивших своих мужей. А в Писании, во Второзаконии, в главе двадцать второй, в стихе двадцать втором сказано: «Если найден будет кто лежащий с женою замужнею, то должно предать смерти обоих: и мужчину, лежавшего с женщиною, и женщину; и так истреби зло от Израиля».

А про этого мужчину, графа Босуэлла, в Писании сказано в Исходе, в главе двадцать первой, в стихе шестнадцатом: «Кто украдет человека и продаст его, или найдется он в руках у него, то должно предать его смерти». А у Малахии в главе четвертой, в стихе первом: «Ибо вот, придет день, пылающий как печь; тогда все надменные и поступающие нечестиво будут как солома».

Грех на грехе, мерзость на мерзости – они должны умереть! – выкрикнул Нокс. – И пусть псы лижут кровь ее, как лизали кровь нечестивого Ахава, и пожрут ее, как Иезавель!

– Смерть им! – отозвались люди, и голоса их, раскатившись, заполнили мрачный неф.

Когда он потом пробирался через возбужденные толпы, Мейтленд поймал его за полу плаща.

– Лорды Конгрегации ждут в Стерлинге, – шепнул он, пряча лицо. – У них армия.

Нокс пристально посмотрел на него.

– А вы, сэр?

– Я с ними. Присоединюсь, как только смогу ускользнуть.

– Не задерживайтесь, чтобы не быть причисленным к королеве и не сгореть вместе с ней.

Стало быть, и королевский секретарь бежит, словно клоп из горящего дома.

– Где они сейчас?

Мейтленд нервно рассмеялся.

– На регате в Лейте, празднуют свою женитьбу.

Нокс позволил себе издать сокрушенный смешок.